Стивен Кинг 
Тьма, – и больше ничего

http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=68250329
«Тьма, – и больше ничего»: АСТ; Москва; 2022
ISBN 978-5-17-151268-2
Аннотация

Такова традиция: раз в несколько лет – иногда пять, а иногда и семь – Стивен Кинг публикует новый сборник произведений «малой прозы». Чаще всего это рассказы, но иногда – четыре (обязательно четыре!) повести. Так было с «Четырьмя сезонами», в состав которых вошла легендарная «Рита Хэйворт и побег из Шоушенка». Так было с книгой «Четыре после полуночи» с ее прославленными «Лангольерами».
«Тьма, – и больше ничего» – очередной сборник из четырех повестей, завоевавший любовь читателей по всему миру.
Бонус! Подарок Стивена Кинга самым преданным фанатам – рассказ «Нездоровье», который Мастер включил в переиздание сборника.

Стивен Кинг
Тьма, – и больше ничего

Посвящается Табби. 
По-прежнему 

© Stephen King, 2010
© Издание на русском языке AST Publishers, 2022

1922 год

11 апреля 1930 года 
Отель «Магнолия» 
Омаха, штат Небраска 

Всем заинтересованным лицам 

Меня зовут Уилфред Лиланд Джеймс, и это мое признание. В июне 1922 года я убил свою жену, Арлетт Кристину Уинтерс Джеймс, и спрятал тело, сбросив в старый колодец. Мой сын, Генри Фриман Джеймс, содействовал мне в этом преступлении, впрочем, в четырнадцать лет он не нес за это ответственности. Я уговорил его, сыграв на детских страхах, за два месяца найдя убедительные аргументы для всех его вполне естественных возражений. Об этом я сожалею даже больше, чем о самом преступлении, по причинам, которые будут изложены в этом документе.
Поводом к убийству и осуждению на вечные муки моей души послужили сто акров хорошей земли в Хемингфорд-Хоуме, штат Небраска. Их завещал моей жене ее отец, Джон Генри Уинтерс. Я хотел добавить эту землю к нашей ферме, которая в 1922 году занимала восемьдесят акров. Моя жена – ей никогда не нравилась деревенская жизнь (да и быть женой фермера совершенно не хотелось) – собралась продать эти угодья «Фаррингтон компани» за наличные. Когда я спросил, хочет ли она жить с подветренной стороны свинобойни этой компании, она ответила, что мы можем продать хозяйство точно так же, как и акры ее отца, имея в виду ферму моего отца и моего деда. Когда я спросил ее, что мы будем делать с деньгами, но без земли, она ответила, что можем переехать в Омаху, даже в Сент-Луис, и открыть магазин.
– Никогда не буду жить в Омахе, – заявил я. – Большие города – для дураков.
Вот уж ирония судьбы, если учесть то, где я сейчас живу, но долго я здесь не останусь. Я знаю это точно так же, как знаю, что за звуки доносятся со стороны стен. И я знаю, куда попаду после того, как закончится моя земная жизнь. Задаюсь вопросом, окажется ли ад намного хуже Омахи. Возможно, это та же Омаха, только без тучных полей, которые окружают город со всех сторон. Лишь дымящаяся, воняющая серой пустошь, где полным-полно потерянных душ, как моя.
Мы яростно спорили с женой об этих ста акрах зимой и весной 1922 года. Генри оказался между двух огней, однако все больше склонялся на мою сторону. Внешне он многое унаследовал от матери, но землю любил не меньше меня. Этому послушному мальчику не передалась наглость его матери. Снова и снова он говорил ей, что не хочет жить ни в Омахе, ни в любом другом большом городе и уедет отсюда, если только она и я договоримся, а такого просто быть не могло.
Я подумывал над тем, чтобы обратиться к закону, уверенный, что любой суд этой страны подтвердит мое право – право мужа, – как и для чего использовать землю. Однако что-то меня удерживало. Не страх перед соседскими пересудами, плевать я хотел на деревенские сплетни, а что-то еще. Я начал ее ненавидеть, начал желать ей смерти, и именно это удерживало меня.
Я верю, что в каждом живет кто-то другой. Коварный Человек, незнакомец. И я уверен, что к марту 1922 года, когда небо над округом Хемингфорд затягивали облака, а поля превратились в грязное месиво, местами тронутое снегом, Коварный Человек, живущий в фермере Уилфреде Джеймсе, уже вынес приговор моей жене и определился с ее судьбой. Это тоже правосудие, пусть оно и отличается от того, что вершат люди в черных мантиях. В Библии сказано, что неблагодарный ребенок – змеиный зуб, но вечно недовольная и неблагодарная жена острее этого зуба.
Я не чудовище. Я пытался спасти ее от Коварного Человека. Повторял ей: если мы не договоримся, поезжай к своей матери в Линкольн, в шестидесяти милях к западу. Подходящее расстояние, когда хочешь жить раздельно, еще не в разводе, но когда в сосуде семейной жизни уже появились трещины.
– И оставить тебе землю моего отца, как я понимаю? – спрашивала она, вскидывая голову.
Как же я стал ненавидеть это дерзкое движение, свойственное плохо выдрессированным пони, и фырканье, его сопровождавшее.
– Этому не бывать, Уилф.
Я говорил ей, что выкуплю у нее землю, если она на этом настаивает. Не сразу, конечно, лет за восемь, может, за десять, но выплачу все, до последнего цента.
– Это хуже, чем ничего, – отвечала она (с фырканьем и вскидыванием головы). – Каждая женщина это знает. «Фаррингтон компани» заплатит все и сразу, а их последнее предложение будет гораздо более выгодным, чем твое. Опять же, я никогда не буду жить в Линкольне. Это не большой город, а та же деревня, где церквей больше, чем домов.
Видите, в какой я попал переплет? Понимаете, в каком оказался положении? Могу я рассчитывать хоть на толику вашего сочувствия? Нет? Тогда слушайте дальше.
Как-то ранним апрелем – это было практически восемью годами ранее – она пришла ко мне счастливая и сияющая. Чуть ли не целый день провела в салоне красоты в Маккуке, и ее волосы теперь обрамляли щеки пышными локонами, напоминавшими туалетную бумагу – такую видишь в гостиницах и ресторанах. Она сказала, что у нее появилась идея. Заключалась идея в том, что мы продаем «Фаррингтону» сто акров и ферму. Жена не сомневалась (и, наверное, была в этом права), что компания купит оба участка, потому что им очень уж хотелось приобрести землю ее отца, расположенную рядом с железной дорогой.
– А потом, – говорила эта наглая дьяволица, – мы разделим деньги, разведемся и каждый из нас начнет новую жизнь, никак не связанную с другим. Мы оба знаем, что ты хочешь именно этого.
Как будто она сама не хотела.
– Ага, – ответил я после паузы (словно серьезно обдумал ее идею), – и с кем из нас останется мальчик?
– Со мной, естественно. – Ее глаза широко раскрылись. – Четырнадцатилетний мальчик должен оставаться с матерью.
В тот самый день я начал «обрабатывать» Генри, поделившись с ним последним планом его матери. Мы сидели на сеновале. Я состроил самое скорбное лицо и заговорил самым скорбным голосом, рисуя картину, какой будет его жизнь, если матери удастся реализовать этот план: он лишится отца и фермы, учиться его определят в огромную школу, все его друзья (большинство – с младенчества) останутся здесь, а в городе ему придется бороться за место под солнцем, и все будут смеяться над ним и называть мужланом и деревенщиной. С другой стороны, говорил я, если мы сможем сохранить все эти акры, то расплатимся – и я в это верил – с банком к 1925 году, а потом заживем без долгов, полной грудью вдыхая чистый воздух, вместо того чтобы с восхода до заката солнца наблюдать, как по нашей речке плывут свиные потроха. «Так чего ты хочешь?» – спросил я сына, нарисовав эту картину в мельчайших подробностях, которые только мог придумать.
– Остаться с тобой, папка, – ответил он. Слезы катились по его щекам. – Почему она оказалась такой… такой…
– Продолжай, – поощрил его я. – Правда – не ругательство, сын.
– Такой сукой! 
– Потому что таковы в большинстве своем женщины, – объяснил я. – И этого в них не искоренить. Вопрос в том, что нам с этим делать.
Но Коварный Человек, который жил во мне, уже подумал о старом колодце за амбаром, из которого мы поили только животных. Он был мелким, глубиной футов двадцать, и с мутной водой. Требовалось лишь привлечь к этому сына. И другого выхода у меня не было, вы понимаете. Я мог убить жену, но должен был спасти своего любимого мальчика. Кому нужны сто восемьдесят акров – или тысяча, – если нет возможности разделить их с сыном, а потом ему и передать?
Я сделал вид, что серьезно обдумываю безумный план Арлетт по превращению хорошей пахотной земли в свинобойню. Я попросил ее дать мне время, чтобы свыкнуться с этой мыслью. Она согласилась. И следующие два месяца я обрабатывал Генри, стремясь, чтобы он свыкся совсем с другой мыслью. Задача оказалась не из сложных – в мать он пошел внешностью (внешность женщины, знаете ли, – это мед, который завлекает мужчин в улей, где полно жалящих пчел), но ее богомерзкого упрямства не унаследовал. Мне и требовалось лишь как можно ярче расписать его будущую жизнь в Омахе или Сент-Луисе. Я упомянул даже о том, что эти два человеческих муравейника могут не устроить ее, и тогда она решит переехать в Чикаго. «А уж там, – предупредил я, – ты будешь ходить в одну школу с ниггерами».
К матери Генри стал относиться с нарастающим холодком, и после нескольких попыток – неловких, отвергнутых – наладить отношения она тоже охладела к нему. Я (точнее, Коварный Человек) этому только радовался. В начале июня я сказал ей, что решил, всесторонне все обдумав, не давать согласия на продажу этих ста акров. Такая сделка обречет нас на нищету и разорит, вот к чему это приведет. Это известие она встретила спокойно. Сказала, что воспользуется услугами адвоката (Закон, как мы все знаем, благосклонно относится к тому, кто платит). Это я предвидел и улыбнулся, потому что она не могла заплатить за консультацию. К тому времени я полностью контролировал небольшую наличность, которой мы располагали. Генри даже отдал мне свою копилку, когда я его об этом попросил, чтобы она не смогла украсть деньги, пусть и жалкую мелочь. Она отправилась, само собой, в офис «Фаррингтон компани» в Диленде, в полной уверенности (и в этом я с ней соглашался), что они, в надежде приобрести желаемое, не возьмут с нее деньги за юридическую консультацию.
– Там ей помогут, и она выиграет дело, – сказал я Генри, когда мы в очередной раз сидели на сеновале, ставшем для нас местом обмена мнениями. Полной уверенности у меня не было, но я уже принял решение, которое пока, правда, еще не называл планом.
– Но, папка, это несправедливо! – воскликнул он. Там, на сене, он казался совсем юным, выглядел лет на десять, а не на четырнадцать.
– Жизнь полна несправедливостей, – ответил я. – Иногда единственное, что с этим можно сделать, – поступить, как считаешь необходимым. Даже если при этом кому-то будет причинен вред. – Я помолчал, изучая его лицо. – Даже если при этом кто-то умрет.
Он побледнел.
– Папка!
– Если она уйдет, ничего не изменится, – ответил я. – Только споры прекратятся. Мы сможем жить здесь в мире и покое. Я предлагал ей все, лишь бы она ушла по-хорошему, но она этого не сделала. И теперь мне остается только одно. Нам  остается только одно.
– Но я ее люблю!
– Я тоже ее люблю. – И тут – хоть вы мне и не поверите – я не покривил душой. Ненависть, которую я испытывал к ней в 1922 году, сделалась столь велика именно потому, что ее составной частью была любовь. При всей озлобленности и упрямстве Арлетт была горячей женщиной. Наши супружеские отношения никогда не прекращались, хотя после того, как начались споры из-за этих ста акров, наши объятия в темноте все более напоминали случку животных. – Можно обойтись без боли, – добавил я. – А после того как все закончится… ну…
Мы вышли из амбара, и я показал сыну колодец, оказавшись рядом с которым он разрыдался горькими слезами.
– Нет, папка. Только не это. Никогда.
Но когда она вернулась из Диленда (большую часть пути проехала на «форде» Харлана Коттери, нашего ближайшего соседа, так что идти ей пришлось только две мили) и Генри принялся умолять ее оставить все как есть, чтобы мы вновь стали одной семьей, она вышла из себя, врезала ему по зубам и велела прекратить скулить, как собака.
– Твой отец заразил тебя своей робостью. Хуже того – он заразил тебя своей жадностью.
Как будто она сама не страдала этим грехом!
– Адвокат заверил меня, что земля моя, я могу делать с ней все, что пожелаю, а я собираюсь ее продать. Что же касается вас обоих, вы можете сидеть здесь и на пару вдыхать запах жарящихся свиней, готовить еду и застилать кровати. Ты, сын мой, можешь пахать весь день, а всю ночь читать его нетленные книги. Ему они пользы не принесли, но, возможно, с тобой будет иначе, кто знает?
– Мама, это несправедливо!
Она посмотрела на своего сына, как женщина иногда смотрит на незнакомца, который позволил себе прикоснуться к ее руке. И как же я возрадовался, увидев, что Генри так же холодно смотрит на нее…
– Катитесь к дьяволу, вы оба! Что до меня, так я уеду в Омаху и открою галантерейный магазин. Я так понимаю справедливость.
Разговор этот происходил во дворе, между амбаром и домом, и фраза о справедливости завершила спор. Она пересекла двор, поднимая пыль элегантными городскими туфлями, вошла в дом и захлопнула за собой дверь. Генри повернулся ко мне – в уголке рта блестела кровь, нижняя губа начала раздуваться. Глаза его горели обжигающей яростью, той яростью, ощущать которую способны только юные. Яростью, которая не останавливается ни перед чем. Он кивнул. Я кивнул в ответ, так же сдержанно, но в душе моей ликовал Коварный Человек.
Этот удар в зубы стал ее смертным приговором.

Двумя днями позже, когда Генри работал со мной на кукурузном поле, я увидел, что он снова дал слабину. Меня это не испугало и не удивило. Между юностью и взрослостью лежат годы смятения: тех, кто их переживает, бросает из стороны в сторону, вертит, как флюгер; фермеры на Среднем Западе ставят такие штуковины на башнях элеваторов.
– Мы не можем, – сказал Генри. – Папка, она заблуждается. И Шеннон говорит, что тот, кто умирает, заблуждаясь, отправляется в ад.
«Черт бы побрал методистскую церковь и общество молодых методистов», – подумал я… но Коварный Человек только улыбался. Следующие десять минут мы обсуждали вопросы теологии посреди зеленых кукурузных побегов, тогда как облака раннего лета – самые красивые облака, похожие на небесные шхуны, – медленно проплывали над нами, таща за собой тени. Я объяснил сыну, что все будет с точностью до наоборот: Арлетт мы отправим не в ад, а в рай.
– Потому что для убитых мужчины или женщины миг смерти определен не Богом, а человеком. Его… или ее… изгоняют из этого мира до того, как он… или она… успевает искупить свои грехи, поэтому всех их Бог прощает. Когда смотришь на это под таким углом зрения, получается, что каждый убийца открывает кому-то ворота в рай.
– А как же мы, папка? Мы не отправимся в ад?
Я обвел рукой поля, на которых зеленела кукуруза.
– Как ты можешь так говорить, когда видишь, какой вокруг рай? И тем не менее она собирается выгнать нас отсюда с той же решимостью, с какой ангел с огненным мечом выгнал Адама и Еву из Эдема.
Сын смотрел на меня. В тревоге. Мрачный. Меня печалило, что я отравляю его душу такими словами, но в глубине души верил тогда и верю теперь, что это ее вина, а не моя.
– И подумай, – продолжил я, – если она поедет в Омаху, то в аду ей выроют более глубокую яму. Если она заберет тебя с собой, ты станешь городским мальчиком…
– Никогда не стану! – прокричал он так громко, что вороны поднялись с изгороди и улетели в синее небо, словно клочки покрытой сажей бумаги.
– Ты молодой, станешь, – гнул свое я. – Забудешь все это… привыкнешь к городу… и начнешь рыть собственную яму.
Если бы он на это сказал, что убийцам никогда не воссоединиться со своими жертвами в раю, то поставил бы меня в тупик. Но то ли его теологические познания не отличались такой глубиной, то ли он не хотел об этом задумываться. И вообще, существует ли ад или мы сами создаем его для себя на земле? Оглядываясь на восемь последних лет моей жизни, я склоняюсь ко второму варианту.
– Как? – спросил он. – Когда?
Я ему ответил.
– А потом мы сможем и дальше жить здесь?
Я заверил его, что сможем.
– А больно ей не будет?
– Нет. Раз – и все.
Его это устроило. Однако ничего подобного не произошло бы, если бы Арлетт не спровоцировала все сама.

Мы решили поставить точку субботним вечером где-то в середине июня, который, насколько я помню, выдался таким же солнечным и теплым, как и в любой другой год. Летними вечерами Арлетт иногда выпивала стакан вина, но никак не больше. На то была причина: она относилась к тем людям, которые не могут выпить два стакана вина, чтобы потом не выпить четыре, шесть, целую бутылку. И еще одну, и еще. «Мне приходится быть очень осторожной, Уилф. Очень я люблю это дело. К счастью, у меня сильная воля».
В тот вечер мы сидели на крыльце, наблюдая, как последний дневной свет уходит с полей, и слушая убаюкивающее стрекотание цикад. Генри ушел в свою комнату. Он едва прикоснулся к ужину, и когда мы с Арлетт сидели на крыльце в одинаковых креслах-качалках, с вышитыми буквами «МА» и «ПА» на подушках сиденья, я вроде бы услышал, что где-то кого-то рвет, и подумал, что в решающий момент сын может сдрейфить, а его мать утром проснется в отвратительном настроении из-за похмелья, не зная, насколько близко подошла к тому, чтобы больше никогда не увидеть восход солнца в Небраске. И все же я решил продолжить реализацию плана. Почему? Потому что ничем не отличался от русской матрешки? Возможно. Возможно, все люди такие. Во мне жил Коварный Человек, а в нем – Надеющийся. Этот тип умер где-то между 1922 и 1930 годами. А Коварный Человек, сыграв свою роль, исчез сразу же. Без его планов и честолюбивых устремлений жизнь обратилась в пустоту.
Итак, я принес на крыльцо бутылку вина, но она накрыла рукой свой пустой стакан, когда я попытался его наполнить.
– Тебе незачем подпаивать меня, чтобы получить то, чего ты хочешь. Я тоже этого хочу. У меня все зудит. – Она развела ноги и сунула руку в промежность, чтобы показать, где у нее зудит. Внутри ее жила Вульгарная Женщина, – может, даже Шлюха, – и вино всегда на нее так действовало.
– Все равно выпей еще стакан, – настаивал я. – Нам есть что отпраздновать.
Она с опаской посмотрела на меня. Даже после единственного стакана вина ее глаза увлажнились (словно она оплакивала все то вино, которое хотела выпить, но не могла) и в закатном свете стали оранжевыми, как глаза фонаря-тыквы с горящей внутри свечой на Хэллоуин.
– Судебного иска не будет, – продолжил я, – и развода тоже. Если «Фаррингтон компани» сможет заплатить за мои восемьдесят акров так же щедро, как и за твои сто, наш спор окончен.
И тут, впервые за всю нашу семейную жизнь, у нее в прямом смысле отвисла челюсть .
– Что ты сказал? Я не ослышалась? Не вздумай дурить мне голову, Уилф!
– Я не дурю, – ответил Коварный Человек с убеждающей искренностью. – Мы с Генри много говорили об этом…
– Вы действительно постоянно шептались, это правда. – Она отняла руку от стакана, и я воспользовался представившейся возможностью. – Сидели то на сеновале, то около поленницы, то на дальнем поле, всегда голова к голове. Я думала, речь у вас шла о Шеннон Коттери. – Фырканье и вскидывание головы. Но мне показалось, что ей немного взгрустнулось. Она пригубила второй стакан. Два маленьких глотка – и она еще могла поставить его на столик и пойти спать. Четыре – и я мог снова протянуть ей бутылку. Не говоря уж о двух других, которые стояли наготове.
– Нет, – ответил я, – речь шла не о Шеннон. – Вообще-то я однажды видел, как Генри держал ее за руку, когда они шли в школу Хемингфорд-Хоума, от которой наш дом отделяли две мили. – Мы говорили об Омахе. Пожалуй, он готов переехать туда. – Я старался не перегибать палку после одного целого стакана вина и двух глотков из второго. Мою Арлетт отличала подозрительность, она всегда пыталась докопаться до истины. И разумеется, в данном случае ее раскопки наверняка дали бы результат. – Во всяком случае, он готов попытаться. Омаха не так уж и далеко от Хемингфорд-Хоума…
– Да, недалеко. Я тысячу раз повторяла это вам обоим. – Еще глоточек, и на этот раз стакан на стол она не поставила. Оранжевый свет на западе, постепенно переходящий в зелено-лиловый, казалось, горел в ее стакане.
– Если бы речь шла о Сент-Луисе, тогда совсем другое дело.
– Я отказалась от этой идеи, – ответила она. Это, естественно, означало, что она уже прикинула такой вариант и поняла, что это будет очень проблематично. И все, конечно же, за моей спиной. Все за моей спиной, за исключением визита к юристу компании, и это она сделала бы без моего ведома, если бы не желание использовать его как дубинку, которой она могла бы меня колотить.
– Компания возьмет все целиком, как думаешь? – спросил я. – Все сто восемьдесят акров?
– Откуда мне знать? – Еще глоток. Второй стакан наполовину опустел. Если бы я сейчас сказал, что она выпила достаточно, и попытался отобрать у нее стакан, она бы его мне не отдала.
– Ты знаешь, я не сомневаюсь. Ты думала о ста восьмидесяти акрах, как думала о Сент-Луисе. Ты наводила справки .
Она искоса посмотрела на меня, изучающе так посмотрела, потом хрипло рассмеялась:
– Может, и наводила.
– Наверное, мы сможем найти дом на окраине, – предположил я. – Чтобы видеть поле или два.
– И ты будешь там целыми днями просиживать зад в кресле-качалке на крыльце, отправив жену на работу? На-ка, наполни его. Если уж мы празднуем, так давай праздновать.
Я наполнил оба стакана. В свой только чуть-чуть добавил, потому что отпил всего глоток.
– Я подумал, что смог бы работать механиком. Ремонтировать легковые автомобили и пикапы, но в основном сельскохозяйственную технику. Если уж я поддерживаю в рабочем состоянии наш старый «фармол», – я указал стаканом на темный силуэт трактора, стоявшего рядом с амбаром, – то, пожалуй, сумею починить все, что угодно.
– И Генри тебя уговорил…
– Он убедил меня, что лучше попытаться жить счастливо в городе, чем остаться здесь одному. Это мне радости точно не принесет.
– Мальчик демонстрирует здравомыслие, а мужчина слушает! Наконец-то! Аллилуйя! – Она осушила стакан и протянула мне, чтобы я его вновь наполнил. Схватила меня за руку, наклонилась достаточно близко, чтобы я ощутил запах кислого винограда в ее дыхании. – Этим вечером ты, возможно, получишь то, что тебе нравится, Уилф. – Она коснулась языком – в пурпурных пятнах – верхней губы. – То, что считается непристойным.
– Буду ждать с нетерпением, – ответил я. Если бы все вышло, как мне хотелось, в кровати, которую мы делили пятнадцать лет, произошло бы нечто куда более непристойное.
– Давай позовем сюда Генри. – Она уже начала растягивать слова. – Я хочу поздравить его с тем, что ему наконец-то открылась истина. (Я уже упоминал, что глагол «благодарить» не входил в лексикон моей жены? Наверное, нет. Возможно, теперь это уже и незачем.) Ее глаза вспыхнули, потому что ее осенила новая мысль. – Мы нальем ему стакан вина! Он уже достаточно взрослый! – Она ткнула меня локтем, как делают старики, которые сидят на скамейках по обеим сторонам лестницы здания суда, рассказывая друг другу похабные анекдоты. – Если мы сможем чуть развязать ему язык, то, возможно, выясним, не проводил ли он время с Шеннон Коттери… Маленькая шлюшка, но волосы у нее красивые, это точно.
– Сначала выпей еще стакан, – предложил Коварный Человек.
Арлетт выпила два, и бутылка опустела (первая бутылка). К тому времени она уже пела «Авалон»  голосом менестреля и закатывала глаза, как менестрель. Смотреть было противно, слушать – еще противнее.
Я пошел на кухню за второй бутылкой вина и решил, что самое время позвать Генри. Хотя, как и говорил, особых надежд не питал. Это можно было сделать лишь при условии, что сын согласится помочь, а я сердцем чувствовал, что он даст задний ход, когда от разговоров придется действительно переходить к делу. При таком раскладе мы бы просто уложили ее в постель, а утром я бы сказал ей, что передумал насчет продажи земли моего отца.
Генри пришел, и его бледное, несчастное лицо однозначно позволило мне заключить, что об успешной реализации плана лучше забыть.
– Папка, я думаю, что не смогу, – прошептал он. – Это же мама .
– Не сможешь, так не сможешь. – И это говорил я, а не Коварный Человек. Я смирился: будь что будет. – В любом случае она счастлива впервые за последние месяцы. Пьяна, но счастлива.
– Не просто навеселе? Она напилась?
– Не удивляйся. Для счастья ей нужно только одно: чтобы все было, как она хочет. Ты провел рядом с ней четырнадцать лет, но так ничего и не понял.
Нахмурившись, Генри прислушался к звукам, доносившимся с крыльца, где женщина, которая дала ему жизнь четырнадцатью годами раньше, запела – не так чтобы мелодично, но не пропуская ни слова – «Грязного Макги». Генри хмурился, слушая эту разухабистую, непристойную песню, возможно, его коробил припев («Она хотела помочь ему вставить, / Ей нравился грязный Макги»), а может, раздражало, что она, напившись, растягивала слова. Годом раньше, в День труда, на собрании общества молодых методистов сын дал слово воздерживаться от употребления спиртных напитков. Шок, который он испытывал, у меня, конечно, вызывал смех. Пока подростков не начинает мотать, как флюгер при порывистом ветре, они очень похожи на несгибаемых пуритан.
– Она хочет, чтобы ты присоединился к нам и выпил стакан вина.
– Папка, ты же знаешь, я обещал Господу, что никогда не буду пить.
– Это тебе придется улаживать с ней. Она хочет праздника. Мы продаем землю и перебираемся в Омаху.
– Нет! 
– Что ж… посмотрим. Решать тебе, сын. Пошли на крыльцо.
Арлетт, пошатываясь, поднялась, когда увидела сына. Обхватила его за талию, прижалась к нему, пожалуй, слишком уж плотно и начала покрывать лицо чересчур страстными поцелуями. Дурно пахнущими поцелуями, если судить по тому, как он при этом кривился. Коварный Человек тем временем наполнял ее стакан, который опять опустел.
– Наконец-то мы все вместе! Мои мужчины прозрели! – Она подняла стакан, словно произнося тост, и выплеснула немалую часть вина себе на грудь. Тут же рассмеялась и подмигнула мне: – Будешь хорошо себя вести, Уилф, позже я позволю тебе высосать это вино из материи.
Генри смотрел на нее в замешательстве, на его лице отразилось отвращение, когда она вновь плюхнулась на кресло-качалку, вскинула юбки и зажала их между колен. Арлетт заметила его взгляд и рассмеялась:
– Нечего быть таким ханжой. Я видела тебя с Шеннон Коттери. Маленькая шлюшка, но у нее красивые волосы и аппетитная попка. – Она допила вино и рыгнула. – Если ты ее еще не пощупал, то дурак. Только тебе лучше быть осторожным. В четырнадцать уже можно жениться. У нас в четырнадцать можно жениться даже на кузине. – Она рассмеялась и протянула мне стакан. Я наполнил его из второй бутылки.
– Папка, ей хватит. – Генри говорил осуждающе, как священник. Над нами появились первые звезды и принялись подмигивать, зависнув над бескрайней равниной, которую я любил всю жизнь.
– Ну, не знаю, – ответил я. – «In vino veritas» – так сказал Плиний Старший… в одной из книг, которые презирает твоя мать.
– Рука на плуге весь день, нос в книге всю ночь, – фыркнула Арлетт. – За исключением того времени, когда он кое-что другое совал в меня.
– Мама! 
– «Мама»!  – передразнила она Генри, потом указала стаканом в сторону фермы Харлана Коттери, которая располагалась слишком далеко, чтобы мы могли видеть огни в окнах. Теперь, когда кукуруза поднялась достаточно высоко, мы не смогли бы их увидеть, даже если бы ферма соседа находилась на милю ближе. Когда в Небраску приходит лето, каждый дом словно превращается в корабль, плывущий в зеленом океане. – За Шеннон Коттери и ее пробивающиеся грудки! И если мой сын не знает цвета ее сосков, тогда он дубина стоеросовая.
Мой сын на это ничего не ответил, но его потемневшее лицо порадовало Коварного Человека.
Арлетт повернулась к Генри, схватила его за руку и плеснула вином ему на запястье. Не обращая внимания на неудовольствие сына, вглядываясь в его лицо с внезапно вспыхнувшей в глазах жестокостью, она продолжила:
– Только уж постарайся ничего в нее не совать, когда ляжешь рядом с ней в кукурузе или за амбаром. – Она сжала пальцы второй руки в кулак, оттопырила средний палец и обвела им промежность Генри: левое бедро, правое бедро, правую сторону живота, пупок, левую сторону живота, вновь левое бедро. – Щупай что хочешь, трись своим Джонни Маком, пока ему не станет хорошо и из него не брызнет, но не лезь в уютное местечко, иначе потеряешь свободу на всю жизнь, как твои мамуля и папуля.
Сын встал и ушел, храня молчание, и я его не виню. Представление получилось очень уж вульгарным, даже для Арлетт. На его глазах произошла разительная перемена: из матери, женщины своенравной, но любимой, она превратилась в содержательницу борделя, дающую советы зеленому клиенту-сосунку. В этом не было ничего хорошего, а поскольку он питал к Шеннон Коттери нежные чувства, сцена только усугубила ситуацию. Юноши возносят свою первую любовь на пьедестал, а если кто-то походя плюет на идеал… пусть даже собственная мать…
Я услышал, как хлопнула дверь, и вроде бы до моих ушей донеслись рыдания.
– Ты оскорбила его в лучших чувствах, – заметил я.
Она высказалась в том смысле, что чувства , как и справедливость , – последнее прибежище слабаков. Потом протянула стакан. Я наполнил его, зная, что утром она не вспомнит ничего из сказанного сегодня (при условии, что сможет встретить следующее утро) и будет все отрицать, причем яростно, если я попытаюсь ее просветить на этот счет. Я уже видел ее в таком состоянии, но это было давно.
Мы добили вторую бутылку (точнее, она) и половину третьей, прежде чем ее подбородок упал на залитую вином грудь, и она захрапела. Храп звучал, как рычание злобного пса.
Я обнял ее за плечи, руку сунул под мышку и поднял на ноги. Она сонно запротестовала, шлепнув меня липкой от вина рукой:
– Оставь меня в покое. Хочу спать.
– Ты и будешь спать, – ответил я. – Только в кровати, а не на крыльце.
Я провел ее – спотыкающуюся и всхрапывающую, причем один глаз был закрыт, а второй замутнен – через гостиную. Генри стоял на пороге своей комнаты – его лицо казалось бесстрастным и более взрослым, чем когда бы то ни было. Он кивнул мне. Одно движение головы – но оно сказало мне все, что я хотел знать.
Я уложил Арлетт на кровать, снял туфли и оставил храпеть. Ноги ее были раскинуты, рука свесилась вниз. Вернувшись в гостиную, я увидел, что Генри стоит у радиоприемника, который Арлетт уговорила меня купить годом раньше.
– Не должна она говорить такое про Шеннон, – прошептал он.
– Но она скажет это еще не раз, – ответил я. – Такая уж она, такой ее сотворил Господь.
– И она не может разлучить меня с Шеннон.
– Она и это сделает, если мы ей позволим.
– Не мог бы ты… папка, не мог бы ты найти себе адвоката?
– Ты думаешь, адвокат, услуги которого я смогу оплатить теми жалкими деньгами, которые лежат на моем банковском счете, устоит против адвокатов, выставленных «Фаррингтон компани»? Эта фирма пользуется в округе Хемингфорд немалым влиянием. А мне по силам только махать косой на поле. Им нужны эти сто акров, а Арлетт хочет их продать. Есть только один способ, но ты должен мне помочь. Поможешь?
Генри долго молчал. Он наклонил голову, и я увидел слезы, полившиеся из его глаз на вязанный крючком ковер. Потом он прошептал:
– Да. Но если мне придется смотреть… я не уверен, что…
– Я сделаю так, чтобы ты помогал, но не смотрел. Пойди в сарай и принеси джутовый мешок.
Он пошел и принес. Я же взял на кухне самый острый нож для разделки мяса. Когда сын вернулся и увидел нож, его лицо побледнело.
– Это обязательно? Не можешь ты… подушкой?..
– Слишком медленно и болезненно, – ответил я. – Она будет сопротивляться. – Он принял мои слова на веру, словно я обладал опытом, убив до жены с десяток женщин. Но я никого не убивал. Мог сказать только одно: во всех моих не очень-то определенных планах – точнее, грезах – по избавлению от Арлетт я всегда видел себя с ножом, который сейчас держал в руке. Так что именно этому ножу предстояло стать орудием убийства. Нож – или ничего.
Мы стояли в свете керосиновой лампы – электричество, если не считать генераторов, появилось в Хемингфорд-Хоуме только в 1928 году – и смотрели друг на друга. Нас окружала тишина ночи, особенно глубокая в кукурузных полях, нарушаемая лишь малоприятным храпом Арлетт. Но при этом в комнате присутствовало нечто еще – неотвратимая воля, которая словно существовала отдельно от этой женщины (уже тогда я подумал, что почти физически ощущаю рядом ее; восемью годами позже я в этом уверен). Если хотите, это некий призрак, но призрак, который находился в доме еще до того, как умерла женщина, которая им стала.
– Хорошо, папка. Мы… мы отправим ее в рай. – При этой мысли лицо Генри прояснилось.
И каким же отвратительным теперь мне все это представляется, особенно когда я думаю, как он закончил свой путь на этой земле.
– Все произойдет быстро, – пообещал я. И подростком, и взрослым мне приходилось перерезать горло десяткам свиней, и я рассчитывал, что все так и будет. Ошибся.

Давайте я все расскажу по-быстрому. Ночами, когда я не могу спать – а их много, – в голове у меня все проигрывается снова и снова: каждый удар, стон, каждая капля крови, все как в замедленной съемке. Поэтому давайте я все расскажу по-быстрому.
Мы направились в спальню, я – первым, с мясницким ножом в руке, мой сын – следом, с джутовым мешком. Вошли на цыпочках, но могли бы бить в барабаны – все равно не разбудили бы ее. Я взмахом руки велел Генри встать справа от меня, у ее головы. Теперь мы слышали не только храп, но и тиканье будильника «Биг-Бен» на прикроватной тумбочке, и мне в голову пришла странная мысль: мы – врачи у смертного одра важной пациентки. Но я все-таки думаю, что врачи у смертного одра не дрожат от чувства вины и страха.
Пожалуйста, не надо много крови , подумал я. Пусть она вся останется в мешке. И будет лучше, если он сейчас скажет, что не хочет этого, в последнюю минуту .
Но он не сказал. Возможно, решил, что я возненавижу его за это; может, мысленно уже отправил ее на Небеса; может, помнил бесстыдный средний палец, берущий в круг его промежность. Не знаю. Знаю только, что он прошептал: «Прощай, мама», – и надел мешок ей на голову.
Она всхрапнула и попыталась стянуть мешок с головы. Я собирался сунуть нож в мешок и там уже сделать все, но Генри приходилось плотно прижимать мешок к голове, чтобы она из него не выскользнула, так что реализовать задуманное не получалось. Я увидел ее нос, натягивающий мешковину, он был как акулий плавник. Я увидел панику на лице сына и понял, что он вот-вот убежит со всех ног.
Тогда я оперся коленом о кровать, а рукой ухватил ее за плечо. Полоснул через мешковину по шее под ней. Арлетт закричала и стала вырываться еще яростнее. Кровь полилась через разрез в мешке. Руки жены поднялись и принялись лупить воздух. Генри с пронзительным воплем отскочил от кровати. Я пытался удержать Арлетт, а она уже стягивала мешок с головы обеими руками. И тут я полоснул по одной, разрезав три пальца до кости. Она закричала вновь, тонко и пронзительно, крик вонзился в уши, как острая сосулька. Рука упала на покрывало. Я пробил еще одну дыру в мешковине, и еще, и еще. Нанес пять ударов, прежде чем она оттолкнула меня неповрежденной рукой и стянула джутовый мешок с лица. Совсем снять его она не смогла – он зацепился за волосы и теперь напоминал сеточку, которую надевают, ложась в кровать, чтобы не испортить прическу.
Следующими двумя ударами я разрезал ей шею, первый из них оказался достаточно глубоким, чтобы показалась трахея. Последние два пришлись в щеку и рот, и теперь она улыбалась, как клоун, до самых ушей, и в разрезе виднелись зубы. Из горла вырвался сдавленный рев, такой звук мог издать лев перед тем, как наброситься на жертву. Кровь выплеснулась из шеи и долетела до изножья кровати. Я тогда еще подумал, что она как вино в стакане, подсвеченное закатным солнцем.
Арлетт попыталась подняться с кровати. Сначала я застыл как оглушенный, потом меня охватила дикая ярость. С первого дня нашей семейной жизни она доставляла мне одни проблемы и не изменила себе даже теперь, при нашем кровавом разводе. А чего еще я мог от нее ожидать?
– Ох, папка, останови ее!  – взвизгнул Генри. – Останови ее, папка, ради бога, останови! 
Я прыгнул на нее, как страстный любовник, и завалил назад, на пропитанную кровью подушку. Новые хрипы вырывались из ее порезанной шеи. Вытаращенные глаза вращались, из них бежали слезы. Я запустил руку в ее волосы, дернул голову назад и вновь полоснул ножом по шее. Затем сдернул покрывало с моей половины кровати и набросил ей на голову, поймав все, кроме первого выброса из яремной вены. Кровь брызнула мне в лицо, горячая кровь, которая заструилась с моего подбородка, носа и бровей.
Крики Генри за моей спиной прекратились. Обернувшись, я увидел, что Господь пожалел его (при условии, что Он не отвернул лицо, когда увидел, чем мы занимаемся): мальчик лишился чувств. Арлетт вырывалась уже не так активно. Наконец затихла… но я по-прежнему лежал на ней, прижимая покрывало, которое уже пропиталось ее кровью. Я напомнил себе, что она ни в чем и никогда не облегчала мне жизнь. И снова оказался прав. Через тридцать секунд (их отсчитали часы в жестяном корпусе, заказанные по каталогу и полученные по почте) она так резко и высоко изогнула спину, что едва не сбросила меня с кровати. Давай, ковбой, объезжай , подумал я. А может, произнес вслух. Этого я не помню, да поможет мне Бог. Все остальное помню, но не это.
Она вновь затихла. Я отсчитал тридцать жестяных тиков – и тридцать еще, для гарантии. На полу зашевелился и застонал Генри. Попытался сесть, потом передумал. Отполз в дальний угол комнаты и там свернулся в клубок.
– Генри! – позвал я.
Клубок в углу не отреагировал.
– Генри, она мертва. Она мертва, и мне нужна помощь.
Никакого ответа.
– Генри, поворачивать назад слишком поздно. Дело сделано. Если не хочешь сесть в тюрьму сам и отправить на электрический стул отца, поднимайся и помогай мне.
Он приплелся к кровати. Волосы падали на глаза, блестевшие сквозь слипшиеся от пота пряди, будто глаза зверька, прячущегося в кустах. Он то и дело облизывал губы.
– Не наступай туда, где кровь. Нам и так придется здесь все отчищать, работы будет больше, чем я ожидал, но мы справимся. Если только не разнесем кровь по всему дому.
– Я должен смотреть на нее? Папка, я должен смотреть ?
– Нет. Никто из нас не должен.
Мы закатали ее в покрывало, превратив его в саван. Как только покончили с этим, я понял, что в таком виде нам ее из дома не вынести. В моих неопределенных планах и грезах я видел только небольшое кровяное пятно, проступающее на покрывале над ее перерезанной шеей (ее аккуратно  перерезанной шеей). Я не предполагал, не представлял себе жуткую реальность: белое покрывало казалось черно-лиловым в темной комнате, и кровь стекала с него, как с вынутой из ванны губки течет вода.
В стенном шкафу лежало стеганое одеяло. В голове мелькнула мысль – я не смог подавить ее, – а что бы сказала моя мать, если бы увидела, как я использую с любовью сшитый подарок на свадьбу? Я расстелил одеяло на полу. Мы сбросили на него Арлетт. Потом закатали ее в одеяло.
– Быстро, – велел я, – пока оно не намокло. Нет… подожди… сходи за лампой.
Генри отсутствовал так долго, что я испугался, а не сбежал ли он. Потом увидел свет в маленьком коридорчике между его спальней и этой, которую я делил с Арлетт. Раньше  делил. Я видел слезы, бежавшие по его восково-бледному лицу.
– Поставь на комод.
Он поставил лампу рядом с книгой, которую я читал, романом «Главная улица» Синклера Льюиса. Я его так и не дочитал. Не смог заставить себя дочитать. При свете лампы я увидел брызги крови на полу и лужицу у самой кровати.
Еще больше натечет из одеяла . Я вздохнул. Если бы знал, что в ней столько крови…
Я снял наволочку со своей подушки и натянул на конец свернутого одеяла, словно носок на кровоточащую голень.
– Бери ее ноги, – распорядился я. – Это мы должны сделать прямо сейчас. И не падай в обморок, Генри, потому что одному мне не справиться.
– Лучше бы это был сон. – Он наклонился и взялся за противоположный конец одеяла. – Это может быть сон, папка?
– Через год, когда все останется позади, мы так и будем об этом думать. – В глубине души я действительно в это верил. – А теперь – быстро. Надо успеть, пока с наволочки не начнет капать кровь. Или с одеяла.
Мы пронесли ее по коридору, через гостиную, на крыльцо, миновав парадную дверь, совсем как грузчики, выносящие мебель в чехлах. Как только спустились с крыльца на землю, дышать мне стало чуть легче: во дворе затереть кровь куда проще.
Генри держался, пока мы не обогнули угол амбара и не показался старый колодец. Его огораживали деревянные стойки, чтобы никто случайно не наступил на крышку, которая его закрывала. Стойки эти в звездном свете выглядели мрачными и ужасными, и, увидев их, Генри издал сдавленный крик.
– Это не могила для мамы… ма… – Ничего больше он произнести не успел – потеряв сознание, повалился на куст, росший за амбаром. Так что убитую жену мне пришлось держать одному. Я хотел было положить этот громадный куль на землю – все равно он уже начал разворачиваться и из него появилась порезанная ножом рука – и попытаться привести сына в чувство. Потом решил проявить милосердие и оставить его лежать. Подтащил Арлетт к колодцу, опустил на землю, снял деревянную крышку. Привалился к двум стойкам, переводя дыхание, и тут колодец дыхнул мне в лицо – вонью стоячей воды и гниющей травы. Я вступил в борьбу с рвотным рефлексом – и проиграл. Держась руками за стойки, согнулся пополам, чтобы выблевать ужин и выпитое вино. Всплеск эхом отразился от стенок, когда блевотина плюхнулась в мутную воду на дне. Всплеск этот, как и фраза «Давай, ковбой, объезжай », не уходил из моей памяти все восемь последних лет. Я просыпался глубокой ночью, слышал эхо этого всплеска и чувствовал, как занозы впиваются в мои руки, сжимающие стойки с такой силой, будто от этого зависела моя жизнь.
Я попятился от колодца, споткнулся о куль, в котором лежала Арлетт. Упал. Ее порезанная рука оказалась в считаных дюймах от моих глаз. Генри все лежал под кустом, под головой – рука. Он выглядел как ребенок, уснувший после утомительного дня во время жатвы. Над нами светили тысячи, десятки тысяч звезд. Я видел созвездия – Орион, Кассиопею, Большую Медведицу, – их когда-то показывал мне отец. Вдалеке один раз гавкнул пес Коттери, Рекс, и затих. Помнится, я еще подумал: Эта ночь никогда не закончится . И ведь правильно подумал. По большому счету, она так и не закончилась.
Я подхватил куль, и он дернулся.
Я замер, не в силах даже вдохнуть, только сердце колотилось как бешеное. Конечно же, я не мог такого почувствовать , подумал я. Подождал – а вдруг куль дернется снова? А может, ждал, как ее рука змеей выползет из стеганого одеяла и попытается схватить меня за запястье порезанными пальцами.
Никто не дернулся, ничто не выползло. Мне это все почудилось. Понятное дело. И я сбросил ее в колодец. Увидел, как стеганое одеяло развернулось с конца, на который я не надевал наволочку, а потом раздался всплеск. Гораздо более громкий, чем при моей блевотине, а за ним последовал хлюпающий удар . Я знал, что воды в колодце немного, но надеялся, что Арлетт погрузится с головой. Звук удара подсказал мне: в этом я ошибся.
Пронзительный смех раздался у меня за спиной – звук, так близко граничащий с безумием, что у меня по спине побежали мурашки, от поясницы до загривка. Генри пришел в себя и поднялся. Нет, более того – он прыгал перед амбаром, вскидывая руки к звездному небу, и хохотал.
– Мама в колодце, а мне все равно! – нараспев прокричал он. – Мама в колодце, а мне все равно, потому что хозяина нет .
Я в три больших шага подскочил к нему и влепил оплеуху, оставив кровавые отметины на покрытой пушком щеке, еще не знавшей бритвы.
– Заткнись! Голос разносится далеко! Тебя могут услышать… Видишь, дурак, ты опять потревожил этого чертова пса.
Рекс гавкнул один раз, второй, третий. Замолчал. Мы стояли, я держал Генри за плечи, склонив голову, прислушиваясь. Струйки пота бежали по шее. Рекс пролаял еще раз, потом затих. Если бы кто-то из Коттери проснулся, они бы подумали, что Рекс нашел енота. Я, во всяком случае, на это надеялся.
– Иди в дом, – велел я. – Худшее позади.
– Правда, папка? – Он очень серьезно смотрел на меня. – Правда?
– Да. Как ты? Не собираешься снова грохнуться в обморок?
– А я грохался?
– Да.
– Я в порядке. Просто… не знаю, почему так смеялся. Что-то смешалось в голове. Наверное, я просто обрадовался. Все закончилось! – Смешок вновь сорвался с его губ, и он хлопнул по губам руками, как маленький мальчик, случайно произнесший плохое слово в присутствии бабушки.
– Да, – кивнул я. – Все закончилось. Мы останемся здесь. Твоя мать убежала в Сент-Луис… а может, в Чикаго… но мы останемся здесь.
– Она?.. – Его взгляд устремился к колодцу, крышка которого прислонялась к трем стойкам, казавшимся такими мрачными в звездном свете.
– Да, Хэнк, сбежала. – Его мать терпеть не могла, когда я называл его Хэнком, говорила, что это вульгарно, но теперь она ничего не могла с этим поделать. – Убежала и оставила нас здесь. И разумеется, мы очень сожалеем, но при этом полевые работы не могут ждать. И занятия в школе тоже.
– И я могу… по-прежнему дружить с Шеннон?
– Разумеется, – ответил я и снова вспомнил, как средний палец Арлетт похотливо обводит его промежность. – Разумеется, можешь. Но если у тебя вдруг возникнет желание признаться Шеннон…
На лице Генри отразился ужас.
– Никогда! 
– Что ж, я рад. Но если такое желание все-таки возникнет, запомни: она убежит от тебя.
– Разумеется, убежит, – пробормотал он.
– А теперь иди в дом и достань из кладовой все ведра для мытья полов. Наполни из колонки на кухне и добавь порошка, который она держит под раковиной.
– Воду мне подогреть?
Я услышал голос матери: Кровь замывают холодной водой, Уилф. Запомни это .
– Незачем, – ответил я. – Я приду, как только поставлю крышку на место.
Он начал поворачиваться, потом вдруг схватил меня за руку. Холодными, просто ледяными пальцами.
– Никто не должен узнать! – хрипло прошептал он мне в лицо. – Никто не должен узнать о том, что мы сделали!
– Никто и не узнает. – В моем голосе уверенности было куда больше, чем в душе. Многое сразу пошло наперекосяк, и я начал понимать, что наяву все далеко не так, как в грезах.
– Она не вернется, правда?
– Что? 
– Ее призрак не будет донимать нас, а? – Только слово это он произнес на деревенский манер и прозвучало оно как «добивать». Арлетт в таких случаях качала головой и закатывала глаза, и только теперь, восемь лет спустя, я начал осознавать, что, возможно, сын сказал так не случайно .
– Нет, – ответил я.
И ошибся.

Я посмотрел в колодец и, хотя глубина составляла всего двадцать футов, увидел лишь светлое пятно лоскутного одеяла, поскольку луны не было. А может, это была наволочка. Я опустил крышку на место и направился к дому, стараясь следовать тем маршрутом, по которому мы тащили куль, намеренно почти не отрывая ноги от земли, чтобы затереть следы крови. Утром я довел это дело до конца.
В ту ночь я узнал нечто такое, что для большинства людей остается неведомым: убийство – это грех, убийство – это осуждение души на вечные муки (и уж точно рассудка и духа, даже если атеисты правы и никакой жизни после жизни нет), но убийство еще и работа. Мы оттирали спальню до боли в спине, потом перебрались в коридор, в гостиную и, наконец, на крыльцо. Всякий раз, когда мы думали, что работа закончена, один из нас находил очередное пятнышко. Когда заря осветила небо на востоке, Генри на коленях оттирал щели между половицами в спальне, а я, тоже на коленях, осматривал каждый дюйм вязанного крючком ковра Арлетт в гостиной в поисках одной-единственной капли крови, которая могла стать для нас роковой. Не нашел ни одной – в этом нам повезло, зато обнаружил пятно размером с десятицентовик рядом с ковром. Выглядело оно будто кровь, капнувшая из бритвенного пореза. Я отчистил это пятно, потом вернулся в спальню, чтобы посмотреть, как идут дела у Генри. Он вроде бы чуть взбодрился, да и я тоже. Думаю, сказался приход дня, который, похоже, развеял самые жуткие наши кошмары. Но когда Джордж, наш петух, громко сообщил, что проснулся, Генри подпрыгнул. Потом рассмеялся, очень коротко и как-то не совсем нормально, но он не напугал меня до такой степени, как ночью, когда пришел в себя неподалеку от старого колодца.
– Сегодня я в школу идти не могу, папка. Слишком устал. И… наверное, люди могут все увидеть на моем лице. Особенно Шеннон.
Я даже не подумал о школе – еще одно доказательство того, что подготовка моих планов оставляла желать лучшего. Дерьмо, а не планы. Мне следовало дождаться, пока школьников распустят на летние каникулы. Оставалась-то одна неделя.
– Ты можешь побыть дома до понедельника. А потом скажешь учительнице, что заболел гриппом и не хотел заразить весь класс.
– Это не грипп, но я болен .
То же самое я мог сказать и про себя.
Мы расстелили чистую простыню из ее стенного шкафа (так много вещей в доме принадлежали ей… но теперь уже нет) и сложили на ней окровавленное постельное белье. Матрас тоже запачкала кровь, его следовало сменить. Другой у нас был, не такой, правда, хороший. Он лежал в дальнем сарае. Я связал грязное постельное белье в узел, а Генри нес матрас. Мы вернулись к колодцу аккурат перед тем, как солнце поднялось над горизонтом. Над нами раскинулось чистое, без единого облачка небо. Начинался хороший для кукурузы день.
– Я не смогу туда заглянуть, папка.
– Тебе и не надо, – сказал я и вновь поднял деревянную крышку. Подумал, что лучше бы оставил ее поднятой. Работай головой, чтобы не делать лишней работы руками , обычно говорил мой отец. Но я знал, что не смог бы так поступить. Особенно после того, как куль дернулся у меня в руках.
Теперь я увидел дно колодца и ужаснулся. Она приземлилась, оказавшись в положении сидя, ноги были вытянуты вперед. Наволочка разорвалась и лежала у нее на коленях. Стеганое одеяло и покрывало размотались и охватывали ее плечи, как изысканный дамский палантин. Джутовый мешок, превратившийся в сеточку для волос, дополнял картину: она словно приоделась, чтобы провести вечер в городе.
Да! Вечер в городе! Вот почему я так счастлива! Вот почему улыбаюсь во весь рот, от уха до уха! А ты обратил внимание, какая красная у меня помада, Уилф? Я никогда не пошла бы с такой помадой в церковь. Нет, и это не та помада, которой женщина красит губы, когда хочет сделать кое-что непристойное со своим мужчиной. Спускайся, Уилф, чего ты ждешь? И лестница тебе не нужна, просто прыгни! Покажи мне, как сильно ты меня хочешь! Ты поступил по отношению ко мне непристойно, а теперь позволь мне последовать твоему примеру .
– Папка! – Генри стоял лицом к амбару, ссутулившись, словно ожидал, что его сейчас высекут. – Все в порядке?
– Да. – Я бросил вниз узел с постельным бельем, надеясь, что он упадет на нее и закроет ее обращенную вверх жуткую ухмылку, но почему-то узел приземлился ей на колени. И теперь создавалось впечатление, что она сидит в странном, запятнанном кровью облаке.
– Она накрыта? Она накрыта, папка?
Я схватил матрас и отправил его следом. Один конец матраса ушел в мутную воду, другой проскользнул вдоль цилиндрической, выложенной камнем стены, прикрыв Арлетт, как навесом, и наконец-то спрятав ее вскинутую голову и кровавую ухмылку.
– Теперь да. – Я вернул на место деревянную крышку, зная, что впереди еще одно большое дело: наполнить колодец. Давно следовало засыпать его. Пустой колодец представлял собой опасность, вот почему я и огородил его стойками.
– Пошли в дом, позавтракаем.
– Я не смогу проглотить ни единого куска.
Но он проглотил. И я тоже. Я поджарил яйца, бекон и картошку, и мы съели все. Тяжелая работа разжигает аппетит. Это все знают.

Генри проспал чуть ли не до вечера. Часть этого времени я провел за кухонным столом, чашку за чашкой поглощая черный кофе. А еще погулял посреди кукурузы. Проходил от начала до конца ряд за рядом, прислушиваясь к шелесту под ветерком похожих на мечи листьев. В июне, когда кукуруза идет в рост, кажется, что побеги ведут между собой беседу. Это тревожит некоторых людей (и среди них есть глупцы, которые утверждают, будто эти звуки сопровождают рост кукурузы), но меня шелест листьев всегда успокаивал. Способствовал ясности мышления. И сейчас, когда я сижу в номере городского отеля, мне его недостает. Городская жизнь – не жизнь для сельчанина. Для него это все равно что жизнь в аду.
Признание, как выяснилось, – тоже тяжелая работа.
И вот я шагал, слушал кукурузу, пытался планировать будущее и в конце концов спланировал . Пришлось, и не только для себя.
Каких-то двадцать лет назад мужчина, оказавшийся в таком же положении, как я, мог не волноваться. Тогда никто не совал нос в чужие дела, особенно если речь шла об уважаемом фермере, человеке, который платил налоги, по воскресеньям ходил в церковь, болел за бейсбольную команду «Звезды Хемингфорда» и голосовал за республиканцев. Я думаю, тогда много чего случалось на фермах, расположенных в глубинке. Об этом не судачили и, уж конечно, не сообщали в полицию. Тогда мужчина поступал с женой так, как считал нужным, и если она исчезала, ее забывали.
Но те дни ушли, и даже если бы ничего с тех пор не изменилось… оставалась земля. Сто акров. «Фаррингтон компани» хотела заполучить эти акры для своей чертовой свинобойни, и Арлетт заверила ее представителей, что эту землю они получат. Это таило в себе опасность, а опасность указывала на то, что одних грез и неопределенных планов теперь недостаточно.
Домой я вернулся во второй половине дня, уставший, но с ясной головой. Я наконец-то успокоился. Несколько наших коров ревели, поскольку час утренней дойки давно прошел. Я их подоил, а потом отправил на пастбище, где оставил до заката, вместо того чтобы загнать на вторую дойку сразу после ужина. Они не возражали; коровы все принимают как есть. Будь Арлетт такой же, подумал я, осталась бы жива и сейчас доставала бы меня покупкой стиральной машины по каталогу «Монки Вард». И я, наверное, купил бы ее. Умела она меня уговорить. Во всем, кроме земли. И ей следовало об этом знать. Земля – это мужская забота.
Генри еще спал. В последующие недели он вообще спал много, и я ему разрешал, хотя в другое время заполнил бы его дни работой, раз уж занятия в школе закончились. А вечера он заполнял бы сам – визитами к Коттери или прогулками по проселочной дороге с Шеннон. Они держались бы за руки и наблюдали за восходом луны между поцелуями. Я надеялся, что содеянное нами не испортит ему подобные сладостные мгновения, но все же понимал, что испортит. И не ошибся в этом.
Я отогнал назойливые мысли, говоря себе, что сейчас он спит, и это хорошо. Мне предстояло еще раз прогуляться к колодцу, и я хотел проделать это в одиночку. Наша семейная кровать, с которой содрали постельное белье, казалось, кричала об убийстве. Я подошел к стенному шкафу и принялся осматривать одежду Арлетт. У женщин всегда так много всего. Юбки, и платья, и блузки, и свитера, и нижнее белье. Среди последнего попадается кое-что такое сложное и странное, что мужчине и не понять, где перед. Я знал: взять все – это ошибка, поскольку грузовик по-прежнему стоял в амбаре, а «Модель Т» – под вязом. Она ушла пешком, то есть взяла с собой только то, что смогла унести. Почему не уехала на «Т»? Потому что я мог услышать, как завелся двигатель, и остановил бы ее. Звучало правдоподобно. Следовательно… один чемодан.
Я набил его вещами, как мне представлялось, необходимыми женщине, без которых уйти она не могла. Положил в чемодан несколько красивых украшений и фотографию ее родителей в золотой рамке. Посмотрел на ее туалетные принадлежности в ванной и оставил все, за исключением духов «Флориен» и щетки для волос. На ночном столике лежала Библия, которую дал Арлетт пастор Хокинс, но я ни разу не видел, чтобы она читала ее, поэтому трогать не стал. Зато взял пузырек с таблетками железа, которые она принимала при месячных.
Генри по-прежнему спал, но теперь метался по кровати, охваченный каким-то кошмаром. Я поспешил, чтобы быстрее все закончить и вернуться в дом до того, как он проснется. Подошел к колодцу. Поставил чемодан на землю, в третий раз поднял деревянную крышку. Слава богу, Генри со мной не было. Слава богу, он не увидел того, что увидел я. Думаю, это зрелище свело бы его с ума. Даже меня чуть не свело.
Матрас сполз в сторону. Прежде всего я подумал, что она откинула его, чтобы выбраться из колодца. Потому что она не умерла. Она дышала. Так мне поначалу показалось. А потом, когда здравый смысл начал пробиваться сквозь туман, окутавший разум, когда я спросил себя, какое дыхание может заставить женское платье подниматься и опускаться не на груди, а от талии и ниже… в этот самый момент челюсть ее зашевелилась, словно она пыталась заговорить. Но не слова возникли из сильно расширившегося рта, а крыса, которая лакомилась ее нежным языком. Первым появился хвост. Потом нижняя челюсть Арлетт опустилась ниже, и когти задних лапок впились в подбородок в поисках опоры.
Крыса спрыгнула к ней на колени. А когда она это сделала, из-под платья во множестве повылезали ее братья и сестры. У одной крысы в усиках застряло что-то белое – клочок комбинации или, возможно, трусиков. Я швырнул в них чемодан. Не думал об этом – плохо соображал от отвращения и ужаса, просто швырнул. Он упал ей на ноги. Большинство грызунов – вероятно, все – легко избежали удара. Нырнули в круглую черную дыру, которую раньше закрывал матрас (наверное, они сдвинули его общими усилиями), и исчезли в мгновение ока. Я хорошо знал, что это за дыра: вход в трубу, через которую вода подавалась в амбар, пока ее уровень не опустился слишком низко.
Платье застыло. Ложное дыхание оборвалось. Но она смотрела  на меня, и это был пристальный взгляд горгоны. Я видел крысиные укусы на ее щеках, одна мочка исчезла.
– Господи, – прошептал я. – Арлетт, мне так жаль.
Твои сожаления не принимаются,  казалось, говорил ее взгляд. И когда меня найдут в таком виде, с крысиными укусами и в изгрызенном нижнем белье, ты точно усядешься на электрический стул в Линкольне. И мое лицо станет последним, что ты увидишь перед смертью. Ты увидишь меня, когда электричество поджарит тебе печень и подожжет сердце, а я буду улыбаться .
Я опустил крышку и поплелся к амбару. Внезапно ноги отказались служить мне, и будь я на солнце – точно потерял бы сознание, как Генри прошлой ночью. Но я находился в тени, поэтому, посидев минут пять с опущенной головой, более или менее оклемался. Крысы добрались до нее – и что такого? Разве, в конце концов, крысы и жуки не добираются до всех нас? Рано или поздно самый крепкий гроб не выдерживает и впускает жизнь, чтобы она покормилась на смерти. Так устроен мир, и какое это имеет значение? После того как сердце останавливается, а мозг задыхается, наши души или куда-то отправляются, или просто исчезают. В любом случае мы не чувствуем, как кто-то гложет нашу плоть или выедает что-то из костей.
Я двинулся к дому и уже добрался до ступенек, ведущих на крыльцо, когда новая мысль остановила меня: а что тогда дернулось? Вдруг она была еще жива, парализованная, неспособная шевельнуть даже разрезанным пальцем, когда крысы вылезли из трубы и принялись ее пожирать? Что, если она почувствовала, как одна пробралась в ее располосованный рот и начала…
– Нет, – прошептал я. – Она ничего не почувствовала, потому что не дергалась. Никогда. Вниз я сбросил ее мертвой.
– Папка? – сонным голосом позвал Генри. – Пап, это ты?
– Да.
– С кем ты говоришь?
– Ни с кем. Сам с собой.
Я вошел. В майке и трусах он сидел за кухонным столом и выглядел ошеломленным и несчастным. Волосы торчали во все стороны, напомнив мне время, когда сын, еще маленький, гонялся по двору за курами, а его верный пес Бу (к тому лету давно умерший) не отставал от него ни на шаг.
– Лучше бы мы этого не делали, – прошептал он, когда я сел напротив него.
– Сделанного не вернешь, – ответил я. – Сколько раз я тебе это говорил, парень?
– Пожалуй, миллион. – Он на какое-то мгновение опустил голову, потом вновь посмотрел на меня. Его глаза, окаймленные красным, налились кровью. – Нас поймают? Мы отправимся в тюрьму? Или…
– Нет. У меня есть план.
– У тебя был план не причинять ей боли! Посмотри, что  из этого вышло!
Моей руке просто не терпелось отвесить ему за это пощечину, так что я придавил ее другой рукой. Не время сейчас для встречных обвинений. Кроме того, он говорил правду. Во всем, что пошло не так, вина лежала на мне. За исключением крыс,  подумал я. Крысы – не моя вина . Нет, и они тоже. Разумеется, и они тоже. Если б не я, она сейчас стояла бы у плиты, готовила ужин. Вероятно, говорила бы и говорила об этих ста акрах, но живая и здоровая, а не лежала бы в колодце.
Крысы, должно быть, уже вернулись , прошептал голос в глубинах моего сознания. Едят ее. Скоро закончат лучшее, самое вкусное, деликатесы, а потом… 
Генри перегнулся через стол, чтобы коснуться моих сцепленных рук. Я вздрогнул.
– Извини. Мы вместе это сделали.
И я любил его за эти слова.
– Все будет хорошо, Хэнк; если мы не запаникуем, все будет хорошо. А теперь слушай меня.
Он слушал. В какой-то момент начал кивать. Когда я закончил, задал только один вопрос: «Когда мы засыпем колодец?»
– Не сейчас.
– Разве это не рискованно?
– Есть такое, – согласился я.

Двумя днями позже я чинил изгородь в четверти мили от фермы, когда увидел большое облако пыли, движущееся по нашей дороге от шоссе Омаха – Линкольн. На нашу территорию вторгался мир, частью которого Арлетт так хотелось стать. Я направился к дому, сунув молоток в петлю на поясе, в плотницком фартуке, в кармане которого позвякивали гвозди. Генри ничего не увидел. Возможно, он побежал на речку купаться. А может, спал в своей комнате.
Во дворе я сел на колоду для колки дров, и тут же из кукурузы выехал автомобиль, поднимавший за собой беличий хвост пыли: грузовичок «Красная крошка» Ларса Олсена, кузнеца и молочника из Хемингфорд-Хоума. Иногда он подрабатывал и шофером, и именно в этом качестве прибыл на мою ферму в тот июньский день. Грузовичок въехал во двор, обратив в бегство Джорджа, нашего вспыльчивого петуха, и его маленький гарем. Мотор еще не успел заглохнуть, когда из кабины с пассажирской стороны вылез пузатый мужчина в сером пыльнике. Он снял очки, открыв большие (и смешные) белые круги у глаз.
– Уилфред Джеймс?
– К вашим услугам. – Я встал, чувствуя себя совершенно спокойно. Возможно, спокойствия у меня поубавилось бы, если бы подъехал принадлежащий округу «форд» со звездой шерифа на бортах.
– Эндрю Лестер, – представился он. – Адвокат.
Он протянул руку. Я на нее посмотрел.
– Прежде чем я ее пожму, вам лучше сказать, чей вы адвокат, мистер Лестер.
– В настоящее время я представляю «Фаррингтон лайвсток компани» с отделениями в Чикаго, Омахе и Де-Мойне.
Да , подумал я, кто бы сомневался. Но я готов спорить, что на двери таблички с твоей фамилией нет. Большие люди из Омахи не глотают деревенскую пыль, чтобы заработать на хлеб, правда? Большие люди сидят, положив ноги на стол. Пьют кофе и любуются красивыми лодыжками секретарш .
– В этом случае, сэр, почему бы вам просто не изложить цель вашего приезда и не убрать руку? Только не обижайтесь.
Он так и поступил, с адвокатской улыбкой. Пот проложил светлые дорожки по его пухлым щекам, а ветер спутал и взъерошил волосы. Я прошел мимо него к Ларсу, который открыл боковину двигательного отсека и возился с мотором. Он что-то насвистывал и выглядел таким же счастливым, как и сидевшая на проводе птичка. В этом я ему завидовал. Подумал, что нам с Генри тоже может выпасть счастливый день, – в таком переменчивом мире, как наш, возможно всякое, – но не летом 1922 года. И не осенью.
Я пожал Ларсу руку, спросил, как самочувствие.
– Все в норме, но в горле пересохло. Я бы чего-нибудь выпил.
Я указал на восточную стену дома:
– Ты знаешь, где взять.
– Знаю. – Он захлопнул боковину с громким треском, от которого куры, вернувшиеся во двор, вновь бросились врассыпную. – Сладкая и холодная, как и всегда?
– Скорее да, чем нет, – согласился я и подумал: Но если бы ты попробовал набрать воды из другого колодца, не думаю, что тебя волновал бы вкус . – Попробуй – и увидишь.
Он направился к дому, обходя его с той стороны, где под навесом стояла дворовая колонка. Мистер Лестер проводил его взглядом, потом повернулся ко мне, расстегнув плащ. Костюм его определенно нуждался в чистке по возвращении в Линкольн, Омаху, Диленд или какой-нибудь другой город, в котором он вешал шляпу, когда не занимался делами Коула Фаррингтона.
– Я бы сам не отказался от глотка воды, мистер Джеймс.
– Я тоже. Ремонтировать изгородь – потная работа. – Я оглядел его с головы до ног. – Но, наверное, не такая потная, как проехать двадцать миль в грузовике Ларса.
Он потер зад и улыбнулся адвокатской улыбкой. Но на этот раз в ней промелькнуло сожаление. Я уже видел, как его глазки бегают по сторонам. Не следовало недооценивать этого человека только потому, что ему приказали протрястись двадцать миль по сельским дорогам в жаркий летний день.
– Мой зад уже никогда не будет прежним.
На одной из стоек навеса на цепочке висела кружка. Ларс наполнил ее и выпил до дна, его кадык ходил вверх-вниз по жилистой, загорелой шее. Наполнил второй раз и предложил Лестеру, который посмотрел на кружку примерно так же, как я – на его протянутую руку.
– Может, мы попьем воды в доме, мистер Джеймс? Там чуть прохладнее.
– Прохладнее, – согласился я, – но желания приглашать вас в дом у меня не больше, чем пожимать вам руку.
Ларс Олсен уловил, куда дует ветер, и, не теряя времени, вернулся к грузовику. Но сначала отдал кружку Лестеру. Мой гость пил воду не огромными глотками, как сделал Ларс, а маленькими брезгливыми глоточками, другими словами – как адвокат… Но он не остановился, пока не осушил кружку до дна, тоже как адвокат. Хлопнула сетчатая дверь, и из дома вышел Генри, в комбинезоне, босиком. Окинул нас взглядом, абсолютно безразличным – умный мальчик! – и пошел туда, куда и полагалось идти нормальному деревенскому подростку: посмотреть, как Ларс возится со своим грузовиком, и, если повезет, чему-то научиться.
Я сел на укрытые брезентом дрова, которые мы держали с этой стороны дома.
– Как я понимаю, вы здесь по делу. По делу моей жены.
– Да.
– Что ж, раз уж воду вы выпили, давайте сразу к нему и перейдем. У меня еще полно работы, а на часах три пополудни.
– От рассвета до заката. У фермеров жизнь трудная. – Он вздохнул, как будто знал.
– Да, и своенравная жена только добавляет трудностей. Вас прислала она, как я понимаю, только не знаю зачем. Если речь идет о каких-то официальных бумагах, так я думал, что их привезет помощник шерифа.
Он удивленно посмотрел на меня:
– Ваша жена не присылала меня, мистер Джеймс. Дело в том, что я приехал повидаться с ней.
Происходящее напоминало игру: теперь пришла моя очередь удивляться. Потом рассмеяться, потому что на сцене за удивленным взглядом обычно следует смех.
– Вот и доказательство.
– Доказательство чего?
– Мое детство прошло в Фордьюсе, и там у нас был сосед, отвратительный старикан по фамилии Брэдли. Все его звали Папаша Брэдли.
– Мистер Джеймс…
– Моему отцу приходилось время от времени иметь с ним дело, и иногда он брал меня с собой в те уже далекие дни. Речь обычно шла о семенах кукурузы, особенно весной, но иногда он с Брэдли обменивался инструментами. Тогда по каталогам ничего не покупалось, и хороший инструмент мог обойти весь округ, прежде чем возвращался домой.
– Мистер Джеймс, я не понимаю, какое…
– И всякий раз, когда мы ехали к этому старику, моя мама наказывала мне затыкать уши, поскольку каждое второе слово, слетавшее с губ Папаши Брэдли, было ругательством или намеком на что-то непристойное. – Мне все происходящее уже начало нравиться. – Поэтому, само собой, я, наоборот, слушал, причем очень даже внимательно. И запомнил одну из любимых присказок Папаши Брэдли: «Никогда не садись на кобылу без уздечки, потому что никто не знает, куда эта сука побежит».
– И как мне вас понимать?
– Куда, по-вашему, побежала моя сука, мистер Лестер?
– Вы говорите мне, что ваша жена?..
– Сбежала, мистер Лестер. Сделала ноги. Ушла по-английски. Смылась. Мне нравится сленг, и эти слова сразу приходят на ум. Ларс, однако, и остальные горожане просто скажут: «Она убежала и оставила его», – когда об этом станет известно. Или «его и мальчика», как в данном случае. Я, естественно, подумал, что она направилась к своим любящим свиней друзьям из «Фаррингтон компани» и следующей весточкой от нее будет уведомление о том, что она продает землю своего отца.
– И она собиралась это сделать.
– Она уже что-то подписала? Если да, тогда мне, полагаю, придется обратиться в суд.
– Если на то пошло, не подписала. Но когда подпишет, я настоятельно рекомендую вам не тратить деньги на судебный процесс, который вы, несомненно, проиграете.
Я встал. Одна лямка комбинезона упала с плеча, и большим пальцем я вернул ее на место.
– Что ж, раз ее здесь нет, это, как говорят юристы, «вопрос спорный», не правда ли? Я бы на вашем месте поискал ее в Омахе. – Я улыбнулся. – Или в Сент-Луисе. Она постоянно говорила о переезде в Сент-Луис. И мне представляется, что она устала от вас точно так же, как от меня и сына, которого родила. Как говорится, счастливо избавилась от мусора. Чума на оба ваших дома. Это, между прочим, Шекспир. «Ромео и Джульетта». История любви.
– Вы уж извините, мистер Джеймс, но все это кажется очень странным. – Лестер достал носовой платок из внутреннего кармана пиджака – готов спорить, у таких, как он, странствующих адвокатов карманов очень много, – и принялся вытирать лицо. Щеки его не просто покраснели, а стали багрово-красными. – Действительно, очень странно, учитывая сумму, которую мой клиент соглашался заплатить за этот земельный участок, граничащий с Хемингфорд-Стрим и расположенный рядом с Большой западной железной дорогой.
– Мне тоже предстоит с этим свыкнуться, но в сравнении с вами у меня есть преимущество.
– Какое же?
– Я ее знаю. Уверен, вы и ваши клиенты думали, что уже заключили сделку, но Арлетт Джеймс… Скажем так: пригвоздить ее к чему-либо – все равно что пригвоздить желе к полу. Нам всегда следует помнить, что говорил Папаша Брэдли, мистер Лестер. Это был наш деревенский гений.
– Могу я заглянуть в дом?
Я снова рассмеялся, на этот раз очень даже естественно. Наглости у этого парня хватало, ничего не скажешь, и я прекрасно понимал его желание не возвращаться с пустыми руками. Он трясся двадцать миль в пыльном грузовике, и ему предстояло протрястись еще столько же до Хемингфорд-Сити (а потом, несомненно, ехать на поезде), он отбил зад, и людей, пославших его сюда, наверняка не порадует отчет, с которым он вернется. Бедолага!
– Я отвечу своим вопросом: сможете вы скинуть штаны, чтобы я взглянул на ваше интимное местечко?
– Ваши слова оскорбительны.
– Ну… Думайте об этом не как о сравнении, это неправильно, а как об аллегории .
– Я вас не понимаю.
– Что ж, у вас есть час, чтобы все обдумать по пути в город… или даже два, если у «Красной крошки» Ларса лопнет колесо. И могу заверить вас, мистер Лестер, если бы я позволил вам заглянуть в мой дом – принадлежащий только мне, мою крепость, мое интимное местечко, – вы бы не нашли мою жену в стенном шкафу или… – В этот ужасный момент я едва не сказал «или в колодце ». Почувствовал, как на лбу выступил пот. – Или под кроватью.
– Я и не говорил…
– Генри! – позвал я. – Подойди на минутку!
Генри подошел, опустив голову, волоча ноги по пыли. Выглядел он встревоженным, даже виноватым, но значения это не имело.
– Да, сэр?
– Скажи этому человеку, где твоя мама.
– Я не знаю. Когда ты позвал меня к завтраку в пятницу утром, она уже ушла. Взяла чемодан и ушла.
Лестер пристально посмотрел на него.
– Сынок, это правда?
– Папка, могу я вернуться в дом? Пока я болел, у меня накопились уроки.
– Конечно, иди, только не затягивай с уроками, – ответил я. – Помни, вечером твоя очередь доить коров.
– Да, сэр.
Он, все так же волоча ноги, поднялся по ступеням и скрылся в доме. Лестер проводил его взглядом, потом повернулся ко мне:
– Что-то здесь нечисто.
– Я вижу, у вас нет обручального кольца, мистер Лестер. К тому времени, когда вы будете носить его столько же лет, сколько и я, вы поймете, что в семьях иначе и не бывает. И вы поймете кое-что еще: никому не дано знать, куда побежит кобыла.
Он поднялся.
– Мы еще не закончили.
– По мне, так точка поставлена, – заявил я, зная, что это не так. Но если все пойдет хорошо, можно будет считать, что мы значительно приблизились к этой самой точке. Если… 
Он зашагал через двор, потом вдруг повернулся ко мне. Вновь воспользовался шелковым носовым платком, чтобы вытереть пот с лица, потом заговорил:
– Если вы думаете, что эти сто акров ваши только потому, что вы запугали жену и заставили ее уехать к тетушке в Де-Мойн или к сестре в Миннесоту…
– Начните с Омахи. – Я улыбнулся. – Или с Сент-Луиса. С родственниками она отношений не поддерживала, но ей всегда хотелось жить в Сент-Луисе. Одному Богу известно почему.
– Если вам кажется, что вы сможете засеять эти акры, а потом собрать урожай, дважды подумайте, прежде чем начать работу. Эта земля не ваша. Если вы бросите в нее хотя бы семечко, мы встретимся с вами в суде.
– Я уверен, вы получите весточку, как только у нее возникнут проблемы с деньгами, – ответил я.
Сам же хотел сказать: Да, эта земля не моя… но и не ваша. Она просто будет ничейной. И это хорошо, поскольку она станет моей через семь лет, когда я пойду в суд и попрошу официально признать Арлетт мертвой. Я могу подождать. Зато семь лет мне не придется нюхать свиное дерьмо, когда ветер будет дуть с запада. Семь лет не придется слышать визга убиваемых свиней (очень похожий на крики женщины, которую убивают), не придется видеть их внутренности, плывущие по реке, и вода не покраснеет от крови. Мне представляется, что это будут семь прекрасных лет .
– Удачного вам дня, мистер Лестер. И берегитесь солнца на обратном пути. Под вечер оно сильно жжет и будет светить вам в лицо.
Он залез в кабину, не ответив. Ларс помахал мне рукой, и Лестер что-то резко ему сказал. Ларс бросил на него взгляд, который говорил: Гавкай сколько хочешь, но до Хемингфорд-Сити все равно те же двадцать миль! 
Когда от них остался только беличий хвост пыли, Генри вышел на крыльцо.
– Я все сделал правильно, папка?
Я взял его за руку, сжал, притворился, что не почувствовал, как его рука на мгновение напряглась под моими пальцами, словно он подавлял желание вырваться.
– Не то слово. Идеально.
– Завтра мы засыпем колодец?
Я долго об этом думал, потому что наша дальнейшая жизнь могла зависеть от моего решения. Шериф Джонс старел и набирал вес. Ленивым он не считался, но не привык шевелить пальцем без веской на то причины. Лестер со временем мог убедить Джонса приехать к нам, но, вероятно, лишь после того, как стараниями Лестера один из сыновей Коула Фаррингтона, по которым давно плакал ад, позвонит Джонсу и напомнит, что их компания – один из самых крупных налогоплательщиков округа Хемингфорд (не говоря уж о соседних округах – Клее, Филлморе, Йорке и Сьюарде). Однако я полагал, что у нас по-прежнему есть как минимум пара дней.
– Не завтра, – ответил я. – Послезавтра.
– Папка, почему ?
– Потому что сюда приедет шериф округа, а шериф Джонс старый, но не глупый. У него могут возникнуть подозрения, если он увидит неровно засыпанный колодец… А вот если будут засыпать колодец прямо при нем, по причине…
– По какой причине? Скажи мне!
– Скоро скажу, – пообещал я. – Скоро.

Весь следующий день мы ждали, что на нашей дороге заклубится пыль, поднятая уже не грузовиком Ларса Олсена, а автомобилем шерифа округа. Не дождались. Зато пришла Шеннон Коттери, очень миленькая, в блузке из хлопка и клетчатой юбке, чтобы спросить, здоров ли Генри и может ли поужинать с ней, ее мамой и папой.
Генри ответил, что он здоров, и я, охваченный дурным предчувствием, вскоре смотрел, как они уходят по дороге, держась за руки. Он хранил ужасный секрет, а ужасные секреты – тяжелая ноша. И желание поделиться ими – самое естественное желание, какое только может быть в этом мире. И он любил эту девочку (или думал, что любит, а это одно и то же, когда тебе идет пятнадцатый год). Более того, ему предстояло солгать, а она могла почувствовать ложь. Есть мнение, что любящие глаза слепы, но это аксиома дураков. Иногда они видят слишком многое.
Я занялся прополкой огорода (выполол больше гороха, чем сорняков), потом сидел на крыльце, курил трубку, ждал возвращения Генри. Он вернулся перед самым восходом луны. Шел, наклонив голову, ссутулившись, не шел – а тащился. Не понравился мне такой его вид, но все же я испытал облегчение. Если бы он поделился своим секретом или хотя бы чуть приоткрыл его, то так не шел бы. Если бы он поделился своим секретом, он вообще мог не вернуться.
– Ты обо всем рассказал, как мы решили? – спросил я, когда сын сел.
– Как ты  решил. Да.
– И она пообещала не говорить родителям?
– Да.
– Но она скажет?
Он вздохнул:
– Скорее всего. Она любит родителей, а они любят ее. Полагаю, они увидят что-то в ее лице и вытянут из нее все. А если они не вытянут, она расскажет шерифу, если он сочтет необходимым поговорить с кем-то из ее семьи.
– Лестер за этим проследит. Будет давить на шерифа, потому что его боссы в Омахе будут давить на него. Он будет гнать волну, и непонятно, когда все закончится.
– Не следовало нам этого делать. – Генри задумался, потом повторил эти слова яростным шепотом.
Я промолчал. Какое-то время и он не произносил ни слова. Мы оба наблюдали, как луна, красная и большущая, поднимается над кукурузой.
– Папка? Можно мне выпить стакан пива?
Я взглянул на Генри, и удивленный, и нет. Прошел в дом, налил нам по стакану пива. Один дал ему со словами:
– Ничего такого ни завтра, ни послезавтра, ни днем позже, понял?
– Понял. – Он отпил глоток, скривился, отпил снова. – Не нравится мне лгать Шеннон. Так все грязно…
– Грязь отмывается.
– Только не эта. – Вновь глоток. Уже без гримасы.
Через какое-то время, когда луна сменила цвет на серебряный, я пошел в туалет, а потом послушал, как кукуруза и ночной ветер обмениваются друг с другом древними секретами земли. Когда я вернулся на крыльцо, Генри там не было. Его недопитый стакан стоял на парапете у лестницы. Потом я услышал его голос, доносящийся из амбара:
– Тихо, моя хорошая. Тихо.
Я пошел посмотреть. Он обнимал шею Эльпис и гладил ее. Думаю, он плакал. Какое-то время я постоял там, но ничего не сказал. Вернулся в дом, разделся, лег на кровать, на которой перерезал горло жене. Прошло немало времени, прежде чем я заснул. И если вы не поняли почему – не поняли всех  причин, – тогда читать дальше совершенно незачем.

Я дал всем нашим коровам имена второстепенных греческих богинь, но с Эльпис  то ли ошибся в выборе, то ли дал это имя в шутку. На случай если вы не помните, как зло пришло в наш грустный старый мир, позвольте освежить вашу память: все плохое вырвалось наружу, когда Пандора, уступив своему любопытству, открыла сосуд, оставленный ей на хранение. А когда Пандоре хватило ума вновь закрыть сосуд, на дне осталась только Эльпис, богиня надежды. Но летом 1922 года для нашей Эльпис никакой надежды не осталось. Старая, с дурным характером, она уже давала мало молока, и мы не пытались взять ту малость, которую она еще могла дать, – как только ты садился рядом с ней на табуретку, она начинала лягаться. Нам следовало еще в прошлом году пустить Эльпис на мясо, но меня возмутила цена, которую потребовал Харлан Коттери за ее забой, а сам я умел забивать только свиней… думаю, что теперь вы, Читатель, поймете меня лучше.
«И мясо у нее жесткое, – указывала Арлетт (почему-то она благоволила к Эльпис, возможно, по той причине, что никогда ее не доила). – Лучше ее оставить в покое». Но теперь появился способ толково использовать Эльпис, – сбросить в колодец, как вы понимаете, – и это могло принести большую пользу, чем килограммы жилистого мяса.
Через два дня после визита Лестера мы с сыном продели веревку через кольцо в носу Эльпис и вывели ее из амбара. На полпути к колодцу Генри остановился. Его глаза заблестели от ужаса.
– Папка! Я ее чую !
– Тогда иди в дом и возьми ватные шарики для носа. С ее туалетного столика.
И хотя сын опустил голову, я заметил его взгляд, брошенный на меня исподтишка. Это твоя вина , говорил взгляд. Целиком твоя вина, потому что ты не хотел уезжать .
Тем не менее я не сомневался, что Генри поможет мне довести до конца намеченное. Что бы он обо мне ни думал, неподалеку жила некая девушка, и он не хотел, чтобы она узнала о содеянном им. Я его к этому принуждал, но она этого никогда бы не поняла.
Мы подвели Эльпис к крышке колодца, и она – вполне закономерно – встала как вкопанная. Мы обошли крышку с другой стороны и в четыре руки потянули корову на гнилое дерево. Крышка, треснув под ее весом, продавилась… но все еще держалась. Старая корова, показывая нам зеленовато-желтые сточенные зубы, стояла на ней, наклонив голову, и казалась такой же глупой и упрямой, как и всегда.
– Что теперь? – спросил Генри.
Я начал было говорить, что не знаю, но в этот момент крышка с громким треском разломилась надвое. Мы по-прежнему держались за веревку, и я уже подумал, что сейчас нас, с вывихнутыми руками, утянет в колодец. В следующий миг кольцо вырвалось из носа коровы и подскочило вверх. Эльпис, оказавшись внизу, замычала в агонии и принялась лупить копытами по каменным стенкам колодца.
– Папка!  – закричал Генри. Он поднес ко рту сжатые в кулаки руки. Костяшки пальцев вдавливались в верхнюю губу. – Заставь ее это прекратить! 
Эльпис издала долгий, протяжный стон, продолжая лупить копытами по камню.
Я взял Генри за руку и повел его, спотыкающегося, к дому. Толкнул его на диван, купленный Арлетт по почтовому каталогу, и велел сидеть, пока я за ним не приду.
– И помни: все почти закончилось.
– Это никогда не закончится, – ответил он и улегся лицом вниз, закрыв уши руками, хотя мычания Эльпис здесь слышать не мог. Но только Генри слышал  его, да и я тоже.
На верхней полке в кладовой я нашарил винтовку, с которой иногда охотился на птиц. Пусть и двадцать второго калибра, она вполне годилась для того, что я собирался сделать. А если бы Харлан услышал выстрелы, докатись они через кукурузное поле до его фермы? Показания соседа только подтвердили бы нашу версию. Лишь бы Генри хватило выдержки не отступать от нее.

Вот что мне удалось понять в 1922 году: впереди всегда ждет худшее. Ты думаешь, что видел самое ужасное в своей жизни, то самое, что объединяет все твои кошмарные сны в невероятный ужас, существующий наяву, и утешение тебе только одно – хуже уже ничего быть не может. А если и может, то разум не выдержит и ты этого не узнаешь. Но худшее происходит, и разум выдерживает, и ты продолжаешь жить. Ты понимаешь, что вся радость ушла из твоей жизни, что содеянное тобой лишило тебя всех надежд, что именно тебе лучше было бы умереть… но ты продолжаешь жить. Понимаешь, что ты в аду, сотворенном собственными руками, но все же живешь и живешь. Потому что другого не дано.
Эльпис упала на тело моей жены. Ухмыляющееся лицо Арлетт по-прежнему оставалось на виду, обращенное к залитому солнцем миру наверху. Казалось, она по-прежнему смотрит на меня. И крысы возвращались. Упавшая корова, несомненно, заставила крыс метнуться в трубу, о которой я теперь думал как о Крысином бульваре, но потом они почуяли свежее мясо и поспешили обратно. Они быстро опробовали бедную Эльпис, которая мычала и лягалась (теперь гораздо слабее), а одна сидела на голове моей жены, напоминая жуткую корону. Она прогрызла дыру в джутовом мешке и лапками дергала клок волос. Щеки Арлетт, когда-то кругленькие и симпатичные, висели клочьями.
Хуже этого ничего быть не может,  подумал я. Конечно же, это самое ужасное, что я когда-нибудь увижу .
Увы, впереди всегда ждет что-то худшее. Когда я, застывший в изумлении и отвращении, смотрел вниз, Эльпис вновь лягнулась, и на этот раз ее копыто угодило в и без того изуродованное лицо Арлетт. Я услышал, как хрустнула челюсть моей жены, и все, что находилось ниже носа, сместилось влево, словно повисло на петле. Осталась только ухмылка, от уха до уха. И оттого, что рот теперь не был симметричен глазам, стало еще хуже. Казалось, вместо одного лица мертвой жены на меня таращились два. Тело Арлетт повалилось на матрас, сдвинув его. Крыса, которая сидела на ее голове, прыгнула куда-то вниз. Эльпис опять замычала. Я подумал, что Генри, подойди он сейчас к колодцу и загляни в него, убил бы меня за то, что я втянул его во все это. И я, наверное, заслуживал того, чтобы меня убили. Но тогда он остался бы один, совершенно беззащитный.
Часть крышки упала в колодец, часть только свешивалась вниз. Я зарядил винтовку, оперся об оставшуюся, наклонную часть крышки, прицелился в Эльпис, которая сломала шею и лежала, привалившись головой к каменной стене. Подождал, пока руки перестанут трястись, и нажал на спусковой крючок.
Одного выстрела хватило.

Вернувшись в дом, я обнаружил, что Генри заснул на диване. Я был совершенно разбит и подавлен, поэтому не нашел в этом ничего странного. В тот момент решил, что это нормально и вселяет надежду: он, конечно, запачкался, но не настолько, чтобы не оттереться от грязи до конца жизни. Я наклонился и поцеловал его в щеку. Он застонал и отвернулся. Оставив его, я пошел в амбар за инструментами. Когда сын присоединился ко мне тремя часами позже, я уже убрал уцелевшую часть сломанной крышки колодца и начал засыпать его.
– Я помогу. – Голос Генри звучал мертво и бесстрастно.
– Хорошо. Возьми грузовик и съезди к земляной куче у Восточной изгороди.
– Сам? – Он просто не верил своим ушам, а я порадовался, что в голосе появились эмоции.
– Ты знаешь, где передние передачи, так что найдешь и заднюю.
– Да…
– А потом все у тебя получится. Мне есть чем заняться, а когда ты вернешься, худшее будет позади.
Я ожидал вновь услышать от него, что худшее никогда не закончится, но он ничего не сказал. Продолжая засыпать колодец, я все еще видел голову Арлетт и джутовый мешок, из дыры в котором торчал клок ее волос. Возможно, между бедер моей жены уже устраивался выводок только что родившихся крысят.
Я услышал, как двигатель грузовика кашлянул раз, потом другой. Надеялся, что заводная ручка не вырвется и не сломает Генри руку.
Когда сын крутанул ручку в третий раз, двигатель нашего старого грузовика ожил. Генри пару раз резко газанул и уехал. Вернулся через час – в кузове была земля и камни. Он подъехал к самому краю колодца, заглушил двигатель. Рубашку он снял, и тело – очень уж худенькое – блестело от пота. Я мог пересчитать все ребра. Попытался вспомнить, когда вдоволь кормил его. Поначалу не смог, потом осознал, что нормальным был лишь завтрак, после той ночи, когда мы с ней разобрались.
Этим вечером он получит все, что надо , подумал я. Говядины нет, но свинины в леднике хватает… 
– Посмотри. – Его голос вновь стал бесстрастным. И он указал, куда смотреть.
Я увидел приближающийся к нам беличий хвост пыли. Посмотрел вниз. Из земли еще вылезала половина Эльпис. Это меня вполне устраивало, но рядом с коровой виднелся и край замазанного кровью матраса.
– Помоги мне, – велел я.
– Нам хватит времени, папка? – с легким интересом спросил он.
– Не знаю. Возможно. Только не стой, помогай мне.
Еще одна лопата стояла у стены амбара, рядом с разломанной деревянной крышкой. Генри схватил ее, и мы, стараясь действовать быстро, продолжили сбрасывать в колодец землю и камни.

Когда автомобиль шерифа округа с золотой звездой на дверце и прожектором на крыше подъехал к колоде для колки дров (вновь обратив в бегство Джорджа и кур), мы с Генри, оба без рубашек, сидели на ступеньках крыльца и допивали кувшин лимонада – последнее, что приготовила в этом доме Арлетт. Шериф Джонс вылез из-за руля, подтянул штаны, снял стетсон, пригладил седеющие волосы и вернул шляпу на место, точно по линии загара. Он приехал один. Я это воспринял как добрый знак.
– Добрый день, господа, – поздоровался он, взглянув на наши голые плечи, грязные руки, потные лица. – Занимались тяжелой работой, так?
Я сплюнул.
– Черт побери, и я в этом виноват.
– Неужели?
– Одна наша корова упала в старый колодец, – ответил Генри.
– Неужели? – повторил Джонс.
– Да, – кивнул я. – Хотите стакан лимонада, шериф? Его приготовила Арлетт.
– Арлетт? Так она решила вернуться?
– Нет, – ответил я. – Она забрала любимую одежду, но оставила лимонад.
– Я выпью. Но сначала мне надо воспользоваться вашим туалетом. После того как я перевалил за пятьдесят пять, мне, похоже, приходится отливать под каждым кустом. Чертовски неудобно.
– Это за домом. Идите по тропинке и ищите полумесяц на двери.
Он захохотал, будто услышал шутку года, и ушел за дом. Интересно, подумал я, он остановится, чтобы заглянуть в окна? Обязательно, если что-то смыслил в своей работе, а я слышал, что смыслил. Во всяком случае, когда был молодым.
– Папка, – прошептал Генри.
Я вопросительно посмотрел на него.
– Если он догадается, мы больше ничего не сможем сделать. Я могу солгать, но убивать больше не буду.
– Хорошо, – ответил я. Над этим коротким разговором я размышлял все последующие восемь лет.
Шериф Джонс вернулся, застегивая ширинку.
– Пойди в дом и принеси шерифу стакан, – попросил я Генри.
Сын ушел. Шериф разобрался с ширинкой, снял шляпу, вновь пригладил волосы, надел шляпу. На бедре у Джонса висел большой револьвер, и хотя по возрасту он никак не мог участвовать в Великой войне , кобура выглядела как собственность АЭС . Может, осталась после сына. Сын шерифа погиб на той войне.
– Нормальный запах в туалете, – прокомментировал он. – Не страшно зайти в жаркий день.
– Арлетт постоянно сыпала туда негашеную известь, – ответил я. – Постараюсь так тоже делать, пока она не вернется. Давайте поднимемся на крыльцо и посидим в тени.
– Тень – это хорошо, но я лучше постою. Надо давать нагрузку на позвоночник.
Я сел в свое кресло-качалку с вышитым на сиденье «ПА». Он встал рядом со мной, глядя на меня сверху вниз. Мне это не очень нравилось, но я делал вид, будто мне без разницы. Генри вернулся со стаканом. Шериф Джонс сам налил себе лимонад, попробовал, одним глотком осушил его чуть ли не до дна, вытер губы.
– Хороший, правда? Не кислый, но и не сладкий, а какой надо. – Он рассмеялся. – Я говорю, как Златовласка, да? – Он допил остальное, но покачал головой, когда Генри предложил вновь наполнить стакан. – Хочешь, чтобы я останавливался у каждого столба по пути в Хемингфорд-Хоум? А потом и в Хемингфорд-Сити?
– Вы перевели свое управление? – спросил я. – Я думал, оно здесь, в Хемингфорд-Хоуме.
– Точно. В тот день, когда меня заставят перевести управление шерифа в административный центр округа, я уйду в отставку и позволю Хэпу Бердуэллу занять должность, на которую он так рвется. Нет, нет, просто в Хемингфорд-Сити проводится судебное слушание. Вроде бы речь пойдет только о бумагах, но вы знаете, как судья Криппс… нет, пожалуй, не знаете, будучи законопослушным гражданином. Он очень раздражительный, и его характер становится только хуже, если человека вовремя нет на месте. Поэтому, даже если от меня требуется только сказать: «Да поможет мне Бог», – а потом расписаться в куче судебных бумаг, мне приходится спешить туда, отложив все здешние дела, и надеяться, что этот чертов «макси» не сломается на обратной дороге.
Я на это ничего не ответил. Не выглядел шериф как человек, который куда-то спешил. Но возможно, такая уж у него была манера.
Он опять снял шляпу, пригладил волосы, но на этот раз надевать ее не стал. Пристально посмотрел на меня, на Генри, потом снова на меня.
– Полагаю, вы понимаете: я здесь не по собственной воле. Уверен, что все происходящее между мужем и женой – их личное дело. Так и должно быть, да? Библия говорит: мужчина для женщины голова, и все, что положено знать женщине, она должна узнавать от своего мужа дома. Книга Коринфян. Будь Библия единственным моим боссом, я бы все делал, как в ней говорится, и жизнь была бы проще.
– Я удивлен, что с вами нет мистера Лестера, – заметил я.
– Он хотел приехать, но я ему запретил. Еще он хотел, чтобы я запасся ордером на обыск, но я сказал ему, что мне ордер не нужен. Сказал, что просто вы или позволите мне все осмотреть – или не позволите. – Он пожал плечами. Его лицо оставалось спокойным, но глаза – настороженными и пребывали в непрерывном движении, улавливая все, не упуская никаких деталей.
Когда чуть раньше Генри заволновался насчет колодца, я ответил: «Мы присмотримся к шерифу и решим, насколько он сообразительный. Если сообразительный, покажем все сами. Мы должны держаться так, словно нам нечего скрывать. А если увидим, что он туповат, думаю, нам лучше рискнуть. Но мы должны быть заодно, Хэнк. И если я увижу, что ты справляешься сам, то рта раскрывать не буду».
Я поднял стакан и допил лимонад. Когда заметил, что Генри смотрит на меня, согнул большой палец. Чуть-чуть. Словно он сам дернулся.
– А что этот Лестер думает? – В голосе Генри слышалось негодование. – Что мы связали ее и держим в подвале? – Его руки не двигались, а безвольно висели.
Шериф Джонс добродушно рассмеялся, его большой живот заколыхался под ремнем.
– Я не знаю, что  он думает. Да мне и без разницы. Адвокаты – мухи на шкуре человечества. Я могу так говорить, поскольку работал с ними – или против них – всю свою взрослую жизнь. Но… – Его проницательные глаза встретились с моими. – Я не против того, чтобы все осмотреть, только потому, что ему вы не позволили войти. Его это взбесило.
Генри почесал руку. Я дважды согнул большой палец.
– Он мне не понравился, вот я ему и не позволил, – объяснил я. – Хотя, если по-честному, я не позволил бы и апостолу Иоанну, если бы он пришел сюда, представляя интересы Коула Фаррингтона.
Шериф Джонс громко захохотал: «Ха-ха-ха! » Но глаза его не смеялись.
Я встал. Теперь я возвышался над шерифом на три или четыре дюйма. Мне разом стало легче.
– Вы можете смотреть где угодно и сколько угодно.
– Я вам за это признателен – упрощает мою жизнь. У меня еще встреча с судьей Криппсом, а это уже тяжелая работа. И я не хочу слушать тявканье ищеек Фаррингтона, если есть возможность этого избежать.
Мы вошли в дом, я – впереди, Генри – последним. После нескольких дежурных фраз о том, как уютно в гостиной и чисто на кухне, мы двинулись в коридор. Шериф Джонс для приличия заглянул в комнату Генри, а потом мы прибыли туда, куда он стремился. Распахивая дверь в нашу спальню, я почему-то был уверен в том, что кровь вернулась и мы увидим ее брызги на стенах, лужи на полу, пятна на матрасе. А шериф Джонс, увидев это, повернется ко мне, снимет с ремня наручники (кобура с револьвером висела на одном мясистом бедре, наручники – на другом) и скажет: «Я арестую тебя за убийство Арлетт Джеймс, так?»
Но в спальне не было не только крови, но и запаха крови, ведь комната несколько дней проветривалась. Кровать я застилал не так, как Арлетт, более строго, в армейском стиле, хотя ноги уберегли меня от войны, с которой не вернулся сын шерифа. Тех, у кого плоскостопие, не отправили убивать фрицев. Мужчины с плоскостопием годились только на убийство собственных жен.
– Милая комната, – отметил шериф. – Ранним утром здесь уже светло, так?
– Да, – кивнул я, – а во второй половине дня прохладно, потому что солнце уже с другой стороны дома. – Я подошел к стенному шкафу и открыл его. Вновь накатило ощущение уверенности, еще более отчетливое, чем раньше, что сейчас последует вопрос: «А где стеганое одеяло? Которое лежало на верхней полке, посередине? »
Шериф, разумеется, этого не спросил, но тут же заглянул в стенной шкаф. Его проницательные глаза – ярко-зеленые, почти звериные – метались из стороны в сторону.
– Много нарядов.
– Да, – признал я. – Арлетт нравилась одежда и нравились каталоги «Товары – почтой». Но поскольку она взяла только один чемодан – у нас их два, второй все еще у дальней стены, видите? – она упаковала только ту одежду, которая ей нравилась больше всего. Ну и, наверное, самую практичную. У нее были двое слаксов и джинсы, а теперь их нет, хотя брюки она не особенно часто носила.
– Брюки удобны в поездке, так? Независимо от того, мужчина ты или женщина, брюки удобны в поездке. И женщина может остановиться на брюках. Допустим, если торопится.
– Пожалуй, – согласился я.
– Она взяла драгоценности и фотографию бабушки и дедушки, – послышался сзади голос Генри. Я даже подпрыгнул – совсем забыл о его присутствии.
– Правда? Наверное, не могла не взять.
Шериф еще раз внимательно осмотрел одежду Арлетт и закрыл дверь стенного шкафа.
– Милая комната. – Он направился к коридору со стетсоном в руке. – Милый дом. Только рехнувшаяся женщина может бросить такую спальню и такой дом.
– Мама много говорила о жизни в городе. – Генри вздохнул. – Ей хотелось открыть там магазин.
– Правда? – Зеленые глаза шерифа уставились на него. – Что ж! Но для этого требуются деньги, так?
– Она унаследовала землю от отца, – вставил я.
– Да, да. – Шериф застенчиво улыбнулся, будто совсем забыл об этом. – Может, оно и к лучшему. Лучше жить в пустоши, чем со сварливой, злой женщиной. Книга Притч. Ты рад, что она уехала, сынок?
– Нет. – Глаза Генри наполнились слезами.
Я мысленно благословлял каждую слезинку.
– Ладно, ладно. – Шериф сочувственно покивал, а потом, опираясь руками на пухлые колени, заглянул под кровать. – Вроде бы там женские туфли. На широком каблуке, удобные для ходьбы. Она же не могла убежать из дома босиком, так?
– Она обычно ходила в холщовых туфлях. Они тоже пропали.
Конечно, пропали. Выцветшие, зеленые, которые она называла садовыми туфлями. Я вспомнил о них, перед тем как начал засыпать колодец.
– Ага! – кивнул шериф. – Еще одна тайна раскрыта. – Он вытащил из кармана жилетки серебряные часы и взглянул на них. – Пожалуй, мне пора. Время поджимает.
Мы направились к крыльцу. Генри вновь шел последним, возможно, чтобы никто не видел, как он вытирает слезы. Мы сопроводили шерифа к седану «максвелл» со звездой на дверце. Я уже собирался спросить его, хочет ли он взглянуть на колодец, когда он остановился и с пугающей добротой посмотрел на моего сына.
– Я заезжал к Коттери, – сообщил он.
– Да? – переспросил Генри. – Правда?
– Я же говорил, что теперь останавливаюсь чуть ли не под каждым кустом, но всегда пользуюсь туалетом, если знаю, что хозяева содержат его в чистоте и можно не волноваться из-за ос, дожидаясь, пока из моего крантика вытечет жидкость. Коттери очень чистоплотные. У них такая симпатичная дочь. Почти твоего возраста, так?
– Да, сэр. – На последнем слове Генри чуть возвысил голос.
– Нравится она тебе, правда? И ты ей, судя по словам ее мамы.
– Она так сказала? – спросил Генри, явно удивленный и при этом довольный.
– Да. Миссис Коттери сказала, что ты тревожишься из-за своей мамы и что-то говорил насчет этого Шеннон. Я спросил, что именно, а она ответила, что у нее нет права об этом рассказывать, но я могу спросить у Шеннон. Вот я и спросил.
Генри смотрел себе под ноги.
– Я сказал ей, чтобы она никому не говорила.
– Ты же не будешь из-за этого обижаться на нее, так? – задал вопрос шериф Джонс. – Когда большой дядька со звездой на груди спрашивает такую малышку, как она, что ей известно, малышке трудно удержать рот на замке, правда? Ей ничего не остается, как сказать, разве нет?
– Не знаю. – Генри по-прежнему смотрел себе под ноги. – Вероятно. – Он не играл несчастного – он был несчастным, пусть события и развивались, как мы рассчитывали.
– Шеннон говорит, твои отец и мать крепко поругались из-за продажи этих ста акров, а когда ты взял сторону отца, миссис Джеймс достаточно сильно тебя ударила.
– Да, – сухо ответил Генри. – Она слишком много выпила.
Шериф Джонс повернулся ко мне:
– Она напилась или просто была навеселе?
– Где-то между, – ответил я. – Если бы напилась, то продрыхла бы всю ночь, вместо того чтобы встать, собрать чемодан и тихонько, как вор, выскользнуть из дома.
– Вы думали, она вернется, как только протрезвеет?
– Да. До асфальтовой дороги больше четырех миль. Я не сомневался, что она вернется. Но должно быть, кто-то ехал мимо и подвез ее к себе до того, как у нее прочистилась голова. Наверное, водитель какого-нибудь грузовика, которые курсируют между Линкольном и Омахой.
– Да, да, и я бы так подумал. Уверен, вы услышите о ней, когда она свяжется с мистером Лестером. Если она собирается начать новую жизнь в городе, если она так решила, ей понадобятся деньги.
Что ж, он тоже это знал.
Шериф вновь пристально посмотрел на меня.
– У нее были деньги, мистер Джеймс?
– Ну…
– Давайте не будем стесняться. Признание полезно для души. Католики в этом правы.
– Я держал жестянку в комоде. Примерно двести долларов, чтобы платить сборщикам урожая, которые приступят к работе в следующем месяце.
– И мистеру Коттери, – напомнил Генри. Повернувшись к шерифу Джонсу, он добавил: – У мистера Коттери есть жатка «харрис джайант» для кукурузы. Почти новая. Классная штуковина.
– Да, да, видел у него во дворе. Большущая мерзавка, да? Деньги из жестянки исчезли, так?
Я кисло улыбнулся – только в действительности улыбался не я: Коварный Человек правил бал с того самого момента, как шериф Джонс подъехал к колоде для колки дров.
– Она оставила двадцатку. Щедро, ничего не скажешь. Но именно двадцатку Коттери берет за использование жатки, так что все в порядке. Что же до сборщиков урожая, я думаю, Стоппенхаузер из банка выдаст мне краткосрочную ссуду. Если только он не в долгу перед «Фаррингтон компани». В любом случае лучший помощник у меня есть. – Я попытался потрепать Генри по волосам. Он, смущаясь, отпрянул.
– Пожалуй, мне есть что сообщить мистеру Лестеру, так? Ему все это не понравится, но если он умен, а он считает себя умником, то поймет: ему остается только ждать, когда она появится у него в офисе, и это произойдет скорее раньше, чем позже. Пропавшие обычно появляются, когда у них заканчиваются зелененькие, да?
– По моему опыту, да, – ответил я. – Если вы закончили, шериф, мы с сыном вернемся к работе. Этот бесполезный колодец следовало засыпать тремя годами раньше. Моя старая корова…
– Эльпис. – Генри говорил как во сне. – Ее звали Эльпис.
– Эльпис, – согласился я. – Она вышла из амбара, забралась на крышку, а дерево не выдержало. Мне пришлось ее пристрелить. Пойдемте за амбар, и я покажу вам – эта ленивая тварь теперь в колодце. Мы собираемся похоронить ее там, где она сейчас и лежит, и отныне я буду называть старый колодец «Дурь Уилфреда».
– Что ж, я бы посмотрел, но у меня встреча со старым, вечно недовольным судьей. В другой раз. – Кряхтя, шериф уселся за руль. – Спасибо за лимонад и гостеприимство. Вы бы могли его и не проявлять, учитывая то, с чьей подачи я сюда приехал.
– Все нормально, – ответил я. – Каждый должен выполнять свою работу.
– И нести свой крест. – Проницательный взгляд шерифа сместился на Генри. – Сынок, мистер Лестер сказал мне, что ты явно что-то скрывал. Он в этом не сомневается. И ты скрывал, так?
– Да, сэр, – ответил Генри все тем же бесстрастным и каким-то жутким голосом. Словно все его эмоции улетучились, как и напасти, лежавшие в сосуде Пандоры, когда она его открыла. Да только у Генри и у меня надежды не осталось: дохлая Эльпис лежала на дне колодца.
– Если он спросит меня, я скажу ему, что он ошибался, – продолжил шериф Джонс. – Адвокату компании не обязательно знать, что мать мальчика подняла на него руку, когда была пьяна. – Он пошуровал под сиденьем, достал длинный S-образный инструмент, хорошо мне знакомый, и протянул Генри: – Не побережешь спину и плечо старику, сынок?
– Да, сэр, конечно. – Генри взял ручку и направился к переднему бамперу «максвелла».
– Береги запястье! – прокричал Джонс. – Она лягается, как бык! – Потом повернулся ко мне. Блеск заинтересованности ушел из глаз. Вместе с зеленью. Теперь они выглядели тусклыми и серыми, как вода в озере в пасмурный день. Это были глаза человека, который мог чуть ли не до смерти забить бродягу, найденного в грузовом вагоне, и спать спокойно, нисколько об этом не жалея. – Мистер Джеймс, должен вас кое о чем спросить. Как мужчина мужчину.
– Хорошо. – Я пытался приготовиться к следующему вопросу, который, я в этом не сомневался, вот-вот должен слететь с губ шерифа: «В вашем колодце есть еще одна корова? По имени Арлетт? » Но я ошибся.
– Я могу передать по телеграфу ее имя и приметы, если будет на то ваше желание. Она не уедет дальше Омахи, правда? У нее всего сто восемьдесят зеленых. Женщина, которая всю жизнь вела домашнее хозяйство, понятия не имеет, как прятаться. Вряд ли она отправится в восточную часть города, где дешевые пансионы. Я могу сделать так, что ее приведут к вам. Притащат за волосы, если вы захотите.
– Это великодушное предложение, но…
Тусклые серые глаза разглядывали меня.
– Подумайте об этом, прежде чем ответить «да» или «нет». Иногда женщина просто просит, чтобы к ней «приложили руку», если вы понимаете, о чем я, а потом она становится шелковой. Хорошая взбучка многим идет на пользу. Подумайте об этом.
– Ладно.
Взревел двигатель «максвелла». Я протянул руку – ту самую, которой резал горло жене, – но шериф Джонс этого не заметил. Он регулировал зажигание и газ.
Две минуты спустя о его визите напоминало лишь уменьшающееся на глазах облако пыли.
– Он даже не захотел посмотреть, – удивился Генри.
– Не захотел.
И, как оказалось, хорошо, что не захотел.

Мы быстро засыпали колодец, когда увидели, что он едет к нам. Из земли к тому моменту торчала только одна задняя нога Эльпис. Копыто находилось примерно на четыре фута ниже края колодца. Мухи вились тучей. Шериф удивился бы, с чего бы, это точно, но удивился бы еще больше, если б увидел, как земля перед выступающим из нее копытом начала пульсировать, поднимаясь и опускаясь.
Генри выронил лопату и схватил меня за руку. Несмотря на жару второй половины дня, пальцы его были холодными. Как лед.
– Это она!  – прошептал мой сын. Глаза вдруг стали огромными, в пол-лица. – Она пытается вылезти! 
– Черт возьми, не веди себя как девчонка! – бросил я, но тоже не мог отвести глаз от колышущегося круга земли. Колодец словно ожил, а мы, казалось, видели биение его спрятанного в глубине сердца.
Потом земля и камешки полетели в разные стороны, и на поверхности появилась крыса. Глаза, черные, как капли нефти, моргнули от яркого солнечного света. Размерами она практически не уступала взрослой кошке. К усикам прилип кусочек окровавленной джутовой ткани.
– Ах ты срань!  – прокричал Генри.
Что-то просвистело в считаных дюймах от моего уха, а потом кромка штыка лопаты Генри рассекла пополам голову крысы, которая застыла, ослепленная солнечным светом.
– Это она послала ее. – Генри улыбался. – Крысы теперь принадлежат ей.
– Ничего подобного. Ты просто переволновался.
Он бросил лопату и пошел к куче камней, которые мы собирались навалить сверху после того, как засыпали бы колодец землей. Сын сел и посмотрел на меня, захваченный этой мыслью.
– Ты уверен? Ты уверен, что она не будет преследовать нас? Люди говорят, призрак убитого возвращается, чтобы донимать тех, кто…
– Люди много чего говорят. Молния никогда не бьет дважды в одно место, разбитое зеркало приносит семь лет неудач, крик козодоя в полночь означает, что в семье кто-то умрет… – Я пытался рассуждать здраво, но не мог отвести взгляд от мертвой крысы и окровавленного клочка джутовой мешковины. От сеточки для волос  Арлетт. Она по-прежнему носила ее, внизу в темноте, только теперь в сеточке появилась дыра, из которой торчал клок волос. Этим летом такая прическа – писк моды для всех мертвых женщин , подумал я.
– Когда был маленьким, я действительно верил, что сломаю спину моей матери, если наступлю на трещину, – улыбаясь, произнес Генри.
– Вот именно… теперь понимаешь?
Он поднялся, отряхнул пыль с зада и подошел ко мне.
– Я прибил эту тварь, да?
– Прибил . – И поскольку мне не понравился тон, которым он произнес эту фразу, – совершенно не понравился! – я хлопнул его по спине.
Генри по-прежнему улыбался.
– Если бы шериф подошел посмотреть, когда ты его приглашал, и увидел эту крысу, у него возникли бы новые вопросы, ты так не думаешь? – И Генри истерически расхохотался.
Прошло четыре или пять минут, прежде чем его безумный смех сошел на нет. Он напугал стаю ворон, которые взлетели с изгороди, отделявшей кукурузу от места для коров, но в конце концов он отсмеялся. Работу мы заканчивали уже после захода солнца и слышали, как совы обмениваются впечатлениями, пролетая над крышей амбара и дожидаясь восхода луны. Теперь на земле, которой мы засыпали колодец, камни лежали плотно, один к одному, и я не думал, что еще какой-нибудь крысе удастся выбраться на поверхность. Мы не стали класть на место разломанную крышку – в этом не было необходимости. Генри вроде бы полностью пришел в себя, и я подумал, что мы оба хорошо выспимся.
– Как насчет сосисок, фасоли и кукурузного хлеба? – спросил я его.
– А можно запустить генератор и послушать по радио «Пирушку на телеге?» – спросил он.
– Да, сэр, можно.
Он улыбнулся нормальной, прежней улыбкой:
– Спасибо, папка.
Еды я наготовил на четверых, и мы съели все.

Двумя часами позже я сидел в кресле в гостиной и клевал носом над «Сайлесом Марнером» , когда Генри вышел из своей комнаты в одних летних подштанниках. Он очень серьезно посмотрел на меня.
– Мама всегда настаивала на том, чтобы я перед сном молился, ты это знал?
Я в удивлении моргнул.
– До сих пор? Нет. Не знал.
– Да. Даже после того, как она не смотрела на меня, если я был без штанов, и говорила, что я уже взрослый. Но теперь молиться у меня не получается, наверное, больше вообще не смогу молиться. Если опущусь на колени, думаю, Бог убьет меня.
– Если Он есть, – ответил я.
– Я надеюсь, что нет. Без Него одиноко, но я надеюсь, что Его нет. Думаю, все убийцы на это надеются. Потому что без рая нет и ада.
– Сынок, ее убил я.
– Нет… мы сделали это вместе.
Он ошибался. Он был ребенком, а я его в это втянул, но ему казалось, что убийцы мы оба, и я думал, что он навсегда останется при своем мнении.
– Но ты не тревожься из-за меня, папка. Я знаю, ты думаешь, что я проговорюсь… возможно, Шеннон. Или чувство вины заставит меня пойти в Хемингфорд-Хоум и во всем признаться шерифу.
Само собой, такие мысли приходили мне в голову.
Генри покачал головой, медленно и многозначительно.
– Этот шериф… ты видел, как все осматривал? Видел его глаза ?
– Да.
– Он постарается усадить нас обоих на электрический стул, вот что я думаю, и даже не вспомнит, что мне исполнится пятнадцать только в августе. И он будет там, будет смотреть этими жестокими глазами, как нас привяжут и…
– Хватит, Хэнк. Этого достаточно.
Оказалось достаточно для меня – не для него.
– …и врубят ток. Я сделаю все, что в моих силах, лишь бы этого не допустить. Не хочу, чтобы эти глаза стали последним, что я увижу на этом свете. Никогда. Слышишь, никогда .
– Иди спать, Генри.
– Хэнк.
– Хэнк. Иди спать. Я тебя люблю.
Он улыбнулся:
– Я знаю, но не очень-то этого заслуживаю. – И он, волоча ноги, вышел из гостиной, прежде чем я смог ответить.

А теперь – на боковую, как говорил мистер Пипс . Мы спали, пока совы охотились, а Арлетт сидела в чернейшей черноте с челюстью, свернутой набок ударом копыта. На следующее утро взошло солнце, вновь выдался хороший для кукурузы день, и мы занимались обычными делами. Когда я вернулся домой, потный и уставший, на крыльце стоял глиняный горшок с крышкой, в котором я обнаружил тушеные овощи с мясом. Из-под горшка выглядывала записка. Я прочитал:

Уилф! Мы очень сожалеем о случившемся и окажем всемерную помощь. Харлан говорит, в этом году ты можешь не платить за жатку. Пожалуйста, если получишь весточку от своей жены, дай нам знать. 
С любовью, Салли Коттери. 
P. S. Если Генри придет повидаться с Шен, я пришлю с ним черничный пирог. 

Улыбаясь, я сунул записку в нагрудный карман комбинезона. Наша жизнь без Арлетт началась.

Если Бог награждает нас за добрые дела – Ветхий Завет на это намекает, а пуритане в этом абсолютно уверены, – тогда, возможно, сатана награждает за дурные. Я не могу этого утверждать, но ответственно заявляю: то лето выдалось хорошим. Кукурузе хватало и тепла, и солнца, а дожди в достаточной степени поливали наш огород. Иной раз после обеда гремел гром и сверкали молнии, но обошлось без жутких, ломающих кукурузу ветров, которых так боятся фермеры Среднего Запада. Харлан Коттери приехал на своей жатке «харрис джайант», и она ни разу не сломалась. Я тревожился, что «Фаррингтон компани» будет вставлять мне палки в колеса, но обошлось. Я без проблем получил ссуду в банке и расплатился уже в октябре, поскольку в тот год цена на кукурузу взлетела до небес, тогда как железная дорога снизила цену за перевозки до минимума. Если вы изучали историю, то знаете, что эти две цены, за продукцию и за перевозку, к двадцать третьему году поменялись местами и с тех пор пребывают в таком состоянии. Для фермеров Среднего Запада Великая депрессия началась следующим летом – крахом Чикагской сельскохозяйственной биржи. Но лето 1922 года выдалось идеальным, о таком фермер может только мечтать. Омрачил его лишь инцидент с еще одной нашей коровой-богиней, и я скоро расскажу вам об этом.
Мистер Лестер приезжал еще дважды. Пытался давить на нас, но давить ему было нечем, и он это знал, потому что в тот июль выглядел как побитая собака. Я могу представить, как жали на него боссы из «Фаррингтон компани», вот он и старался вовсю. В первый раз задавал массу вопросов, это даже не вопросы были, а намеки. Не думаю ли я, что с моей женой произошел несчастный случай? Нет ли у меня таких мыслей, раз уж она не связалась со мной, не связалась с ним, чтобы обратить в доллары свои сто акров, и не вернулась на ферму, поджав, как говорится, хвост? Не думаю ли я, что она стала жертвой какого-то насильника, который ее подвозил? Такое случается, правда? Время от времени? И разумеется, подобный вариант очень меня устроил бы, разве нет?
Когда Лестер появился второй раз, на его лице читалось отчаяние, и он выпалил сразу: не произошел ли с моей женой несчастный случай прямо здесь, на ферме? Именно поэтому ее нигде не нашли, ни живой, ни мертвой…
– Мистер Лестер, если вы спрашиваете, убил ли я свою жену, ответ – нет.
– Да, конечно, а как еще вы можете ответить на этот вопрос?
– Это был ваш последний вопрос, сэр. Идите к своему грузовику, уезжайте и больше сюда не возвращайтесь. Если вернетесь, я вас отлуплю рукояткой топора.
– И сядете в тюрьму за нападение и нанесение побоев. – В тот день он нацепил целлулоидный воротничок, который съехал набок. Наверное, стоило пожалеть мистера Лестера, когда он стоял передо мной с кривым воротничком, врезающимся в мягкую плоть под подбородком, с полосками, оставленными на его покрытом пылью, пухлом лице с капельками пота, с дрожащими губами и выпученными глазами.
– Как бы не так. Я вас предупредил: держитесь подальше от моей собственности. И я собираюсь отправить письмо вашей компании с таким же предупреждением и с уведомлением о вручении. Если появитесь здесь снова, это будет нарушением закона, и я вас изобью. Считайте, что вы предупреждены, сэр.
Ларс Олсен, который вновь привез Лестера на своем грузовике «Красная крошка», сложил ладони лодочкой и приставил к ушам, чтобы лучше слышать.
Подойдя к бездверной кабине со стороны пассажирского сиденья, Лестер повернулся ко мне и вытянул руку с указующим перстом, словно адвокат в зале суда, желающий произвести впечатление на присяжных.
– Я думаю, вы ее убили! Рано или поздно тайное станет явным!
Генри, или Хэнк – теперь он предпочитал это имя, – вышел из амбара. Он закидывал сено на сеновал, поэтому держал в руках вилы наперевес, совсем как винтовку.
– По-моему, вам лучше убраться отсюда до того, как вам пустят кровь. – Добрый и застенчивый мальчик, каким я знал Генри до лета 1922 года, никогда бы такого не сказал, а Хэнк сказал, и Лестер понял, что это не пустые слова. Он залез в кабину. Поскольку дверцу захлопнуть не мог, ограничился тем, что сложил руки на груди.
– Приезжай в любое время, Ларс. – Я посмотрел на Олсена. – Но этого не бери с собой, как бы много он ни предлагал тебе за перевозку своего толстого зада.
– Да, сэр, мистер Джеймс, – ответил Ларс, и они уехали.
Я повернулся к Генри:
– Ты бы ткнул его вилами?
– Да. Чтобы он заверещал. – А потом без тени улыбки он вернулся в амбар.

* * *

Но в то лето он, случалось, улыбался, и по понятной причине. Этой причиной была Шеннон Коттери. Он часто виделся с ней (и, как я выяснил осенью, она показывала ему больше, чем следовало). Шеннон взяла за правило приходить к нам по вторникам и четвергам, во второй половине дня, в длинном платье и шляпке, и приносила корзинку, наполненную чем-то вкусным. По ее словам, она знала, «что готовят мужчины», словно прожила на свете тридцать, а не пятнадцать лет, и намеревалась проследить, чтобы хотя бы два раза в неделю мы могли сытно поужинать. И хотя мне довелось только раз отведать тушеного мяса с овощами, приготовленного миссис Коттери, я могу сказать, что даже в пятнадцать лет эта девушка была отменной кухаркой. Мы с Генри просто поджаривали стейки на сковороде. Шеннон же использовала приправы, благодаря которым мясо приобретало божественный вкус. Она приносила в корзинке и свежие овощи – не только морковь и горошек, но и экзотическую (для нас) спаржу и толстую зеленую фасоль, которые готовила с луком-севком и беконом. Потом следовал десерт. Я могу закрыть глаза в этом обшарпанном номере отеля и вновь уловить аромат ее выпечки. Вновь увидеть, как над столом покачивалась ее грудь, когда она взбивала яичный белок или сливки.
У Шеннон было большое сердце, как, впрочем, и грудь, и бедра. К Генри она относилась с нежностью, чувствовалось, что он ей дорог. Оттого она стала дорога и мне… только это, читатель, лишь в малой степени отражает мои чувства к ней. Я полюбил ее, и мы оба любили Генри. По вторникам и четвергам после обеда я сам убирал со стола, а их отправлял на крыльцо. Иногда, слыша, как они шепчутся, выглядывал на крыльцо и видел, как они бок о бок сидят в креслах-качалках, смотрят на западное поле и держатся за руки, как давно женатая пара. Случалось, я замечал, как они целовались, и тут уж они не походили на супругов. В этих поцелуях чувствовались страсть и нетерпение, свойственные только очень молодым, и я отворачивался: щемило сердце.
Однажды во вторник она пришла рано. Ее отец жал кукурузу на северном поле, Генри помогал ему, за жаткой шли сборщики, индейцы из резервации шошонов в Лайм-Биске, а последним ехал грузовик Старого Пирога. Шеннон попросила кружку холодной воды, и эту просьбу я с радостью исполнил. Она стояла в тени дома, в широком платье до пят и с длинными рукавами, в квакерском платье. Оставалось только удивляться, как она в нем не запарилась. Шеннон была так зажата, даже испугана, что на какое-то мгновение я тоже испугался. Он ей сказал , подумал я. Ошибся, конечно. Да только в каком-то смысле он ей действительно сказал.
– Мистер Джеймс, Генри болен?
– Болен? Разумеется, нет. Я бы сказал, здоров как бык. И ест так же. Ты сама видела. Хотя я думаю, даже больной человек не сможет отказаться от твоей готовки, Шеннон.
Своими словами я заработал улыбку, но, увы, мимолетную.
– В это лето он какой-то другой. Я всегда знала, о чем он думает, а теперь – нет. Он уходит в себя .
– Правда? – спросил я, пожалуй, с излишним жаром.
– Вы не заметили?
– Нет, мэм. – Я, конечно, заметил. – Для меня он все тот же Генри. Но к тебе он неровно дышит, Шен. Может, тебе кажется, что он уходит в себя, поскольку он влюблен.
Я думал, после этих слов могу рассчитывать на искреннюю улыбку, но нет. Она коснулась моего запястья. Холодными, как ручка кружки, пальцами.
– Я думала об этом, но… – И она тут же раскрыла причину своей тревоги. – Мистер Джеймс, если бы ему нравился кто-то еще… одна из девочек из нашей школы… вы бы мне сказали, правда? Не пытались бы… расстроить меня?
Я рассмеялся и увидел отразившееся на ее лице облегчение.
– Шен, послушай меня, я твой друг. Лето – время тяжелой работы, а с уходом Арлетт мы с Хэнком заняты, как однорукие оклейщики обоев. Вечером, приходя домой, мы едим – и очень вкусно, когда приходишь ты, – и еще час читаем. Иногда он говорит о том, как ему недостает его мамы. Потом ложимся спать, встаем, и все повторяется. Ему едва хватает времени, чтобы ухаживать за тобой, не говоря уж о какой-то другой девушке.
– За мной он ухаживает, это так. – Она посмотрела в ту сторону, откуда доносилось стрекотание жатки ее отца.
– Что ж… это ведь хорошо?
– Я просто думала… он теперь такой тихий… такой задумчивый… иногда смотрит вдаль, и мне приходится дважды или трижды повторять его имя, прежде чем он услышит меня и ответит. – Она густо покраснела. – Даже поцелуи его кажутся другими. Не знаю, как это объяснить, но они другие. И если вы когда-нибудь повторите ему мои слова, я умру. Просто умру.
– Никогда не повторю. Друзей не предают.
– Наверное, я веду себя глупо. И разумеется, ему недостает мамы. Я знаю, что недостает. Но в школе так много девочек, которые красивее… красивее меня…
Я приподнял ее подбородок, чтобы она смотрела на меня.
– Шеннон Коттери, когда мой мальчик смотрит на тебя, он видит самую красивую девочку на свете. И он прав. Черт, да будь я в его возрасте, тоже ухаживал бы за тобой.
– Спасибо, – ответила она. В уголках глаз, как маленькие бриллианты, застыли слезы.
– Единственное, о чем тебе надо волноваться, – это как возвращать его к действительности, если он забывается. Парни могут очень уж разгорячиться, знаешь ли. А в крайнем случае просто приди и скажи мне. Друзья могут поговорить и о таком, это нормально.
Тут она обняла меня, а я – ее. Но объятие это, наверное, доставило Шеннон больше удовольствия, чем мне. Потому что между нами стояла Арлетт. Она стояла между мной и всем, что происходило летом 1922 года, и думаю, то же самое ощущал и Генри. Шеннон только что рассказала мне об этом.

Одной августовской ночью, когда уборка кукурузы закончилась и бригада Старого Пирога, получив причитающиеся деньги, вернулась в резервацию, меня разбудило коровье мычание. Я проспал дойку , подумал я, нащупал на прикроватном столике карманные часы моего отца и, всмотревшись в циферблат, увидел, что еще четверть четвертого. Приложив часы к уху, убедился, что они тикают, да и взгляд в окно, за которым царила безлунная ночь, подсказал, что до дойки еще далеко. Впрочем, и по мычанию коровы чувствовалось: причина не в том, что ей хочется избавиться от молока. Животное мучилось от боли. Коровы так мычат, когда телятся, но наши «богини» давно вышли из этого возраста.
Поднявшись, я направился к двери, но тут же вернулся к стенному шкафу и достал винтовку двадцать второго калибра. Я услышал, как Генри похрапывает за закрытой дверью своей комнаты, когда проходил по коридору с винтовкой в одной руке и сапогами в другой. Надеялся, что он не проснется и не захочет присоединиться ко мне в этом, возможно, опасном деле. К тому времени в наших краях почти не осталось волков, но Старый Пирог говорил, что около рек Платт и Медсин-Крик появились лисы с «летней болезнью». Так шошоны называли бешенство, и причиной мычания коровы вполне могла стать бешеная тварь, проникшая в амбар.
Когда я вышел из дома, мычание стало очень громким, но при этом отдавалось эхом. Как корова в колодце , подумал я. От этой мысли по коже побежали мурашки, и я еще крепче сжал винтовку.
К тому времени, как я добрался до амбара и плечом открыл правую створку ворот, другие коровы тоже замычали, но эти звуки напоминали спокойные расспросы и не шли в сравнение с отчаянным мычанием, которое разбудило меня… и я знал, что разбудит Генри, если я не устраню причину, его вызывающую. Справа от двери на крюке висела угольная лампа. Мы не пользовались открытым огнем в амбаре без крайней необходимости, особенно летом, когда рядом сено и собранная кукуруза.
Я нащупал кнопку зажигания и нажал. Амбар озарило сине-белое сияние. Поначалу я ничего не видел, только слышал наполненное ужасом мычание и удары копыт: одна из наших «богинь» пыталась разделаться с нападавшим. Это была Ахелоя . Когда мои глаза чуть привыкли к свету, я увидел, что она мотает головой из стороны в сторону. Пятится назад, потом упирается задними ногами в дверь стойла – третьего справа, если идти по проходу, – и вновь бросается вперед. Паника начала охватывать и остальных коров.
Я подтянул подштанники и поспешил к стойлу, зажав винтовку под левой рукой. Распахнул дверь и отступил. Ахелоя означает «та, кто прогоняет боль», но на этот раз боль доставала саму Ахелою. Когда она неуклюже вышла в проход, я увидел, что ее задние ноги в крови. Она вскинула их, как лошадь (никогда не видел, чтобы корова так делала), а когда вскинула, я заметил огромную серую крысу, вцепившуюся в один из ее сосков. Под весом крысы короткий розовый отросток удлинился в несколько раз, сузившись в трубку. Замерев от удивления и ужаса, я подумал о том, как Генри, еще ребенком, растягивал розовую жевательную резинку, оставляя один конец во рту. Не делай этого , обычно говорила ему Арлетт. Никому не хочется смотреть на то, что ты жуешь .
Я поднял винтовку. Потом опустил. Ахелоя мычала и мотала головой из стороны в сторону, словно это могло как-то помочь. Как только все ее четыре ноги вернулись на пол, крыса тоже смогла коснуться деревянных половиц задними лапами. Она напоминала странного щенка с капельками запятнанного кровью молока на усиках. Я осмотрелся в поисках чего-то тяжелого, чем мог бы ударить ее, но, прежде чем успел схватить швабру, которую Генри оставил у стойла Фемонои , Ахелоя вновь вскинула задние ноги, и крыса спрыгнула на пол. Поначалу я подумал, что она просто отцепилась, но потом увидел розовый и сморщенный отросток, торчащий из ее пасти, как сигара. Чертова тварь оторвала сосок бедной Ахелои! Корова прижалась головой к стойке амбара и устало посмотрела на меня, как бы говоря: Все эти годы я давала тебе молоко, со мной не было никаких проблем – в отличие от некоторых, кого ты знаешь, так почему ты допустил, чтобы такое случилось со мной?  Лужица крови натекла под ее выменем. Хотя случившееся потрясло меня и вызвало отвращение, я понимал, что от такой раны корова не умрет. Однако ее вид – и вид крысы со злополучным соском в пасти – разъярил меня.
Я не стал стрелять в крысу, отчасти опасаясь пожара, но главным образом из-за того, что не надеялся попасть в цель, держа в одной руке лампу. Вместо этого взмахнул винтовкой, рассчитывая ударом приклада убить крысу, как Генри лопатой убил другую, вылезшую из земли. Но Генри был мальчишкой с отличной реакцией, а я – мужчиной средних лет, еще не полностью проснувшимся. Крыса легко избежала удара и помчалась по центральному проходу. Откушенный сосок ходил взад-вперед в ее пасти, и я понял, что она ест его на ходу, он был теплый и, несомненно, полный молока. Я бросился за крысой, ударил еще дважды, но оба раза промахнулся. Потом понял, куда она бежит: к трубе, ведущей в засыпанный колодец, из которого мы когда-то поили домашний скот. Естественно! Крысиный бульвар! После того как мы засыпали колодец, выбраться из него можно было только по трубе. Иначе крысы остались бы там навсегда. Похороненными с ней .
Но, конечно же , думал я, эта тварь слишком большая, чтобы пролезть в трубу. Она прибежала со двора. Возможно, из гнезда в навозной куче .
Крыса прыгнула к трубе, и когда залезала в отверстие, ее тело удивительным образом вытягивалось. Я взмахнул прикладом винтовки в последний раз, но с ударом опоздал. Крыса успела заползти в трубу. Когда я поднес лампу к срезу, то увидел безволосый хвост, исчезающий в темноте, услышал, как когти скребут по оцинкованному металлу. А потом крыса пропала, стихли и звуки. Мое сердце билось так сильно, что перед глазами запрыгали белые точки. Я глубоко вдохнул, но со вдохом пришла вонь гнилья и разложения, такая сильная, что я отпрянул, закрывая рукой нос. Рвавшийся из груди крик был заглушен рвотным позывом. Вонь застряла в носу, и я буквально увидел Арлетт на другом конце трубы, с насекомыми и червями, копошившимися в ее плоти, тающей с каждым часом и днем. Лицо сползало с черепа, ухмылка губ сменялась вечной костяной ухмылкой.
Я рванул прочь от этой жуткой трубы на всех четырех, выстреливая струи рвоты то направо, то налево, а когда окончательно распростился с ужином, за ним последовала желчь. Глаза слезились, но я увидел, что Ахелоя вернулась в стойло. И это радовало. По крайней мере отпала необходимость гоняться за ней по амбару.
Прежде всего я хотел заткнуть трубу, считая это самым неотложным делом, но едва рвота прекратилась, ко мне вернулось здравомыслие. Конечно же, сначала следовало заняться Ахелоей. Она всегда давала много молока, и, что более важно, я нес за нее ответственность. Я держал аптечку в маленькой комнате, которую использовал как кабинет. Здесь же хранились и бухгалтерские книги. В аптечке я нашел большую банку антисептической мази Роули. В углу лежал ворох тряпок. Я взял половину и вернулся к стойлу Ахелои. Закрыл дверь, чтобы не попасть под удар копытом, сел на табуретку для доения. Думаю, в глубине души я считал, что заслуживаю удара копытом. Но дорогая старушка Ахелоя стояла как вкопанная, когда я гладил ее по боку и шептал: «Тихо, моя хорошая, тихо, моя хорошая-прехорошая». И она действительно стояла спокойно, хотя и подрагивала, когда я смазывал мазью рану на вымени.
Предприняв необходимые меры для предотвращения заражения, я использовал тряпки, чтобы стереть мою блевотину. Тут требовалось поработать на совесть. Любой фермер скажет вам, что человеческая блевотина привлекает всякую живность точно так же, как не закрытая должным образом яма для пищевых отходов, – енотов, сурков, но главным образом крыс. Крысы обожают человеческие харчишки.
Несколько тряпок у меня осталось, но это были ветхие кухонные полотенца – слишком тонкие, они не годились для моей очередной цели. Я снял с крюка серп, осветил дорогу к поленнице и отрезал квадратный кусок плотного брезента, которым мы накрывали дрова. Вернувшись в амбар, присел у трубы, направил в нее свет лампы, желая убедиться, что ни одна крыса (та самая или какая-то другая, потому что там, где замечена одна крыса, их наверняка много) не собирается защищать свою территорию. Труба – во всяком случае, те четыре фута, которые я увидел, – была пустой. Я не заметил даже катышков, и меня это не удивило. Эта дорога активно использовалась – единственная оставшаяся у них дорога, – и на ней они не гадили, оправляясь уже в амбаре.
Я засунул брезент в трубу. Жесткий и объемный, он никак не хотел лезть в узкое отверстие, и мне пришлось воспользоваться черенком швабры, чтобы затолкать его подальше, но я справился.
– Вот, – сказал я. – Посмотрим, как вам это понравится. Задыхайтесь на здоровье.
Я вернулся к стойлу Ахелои, чтобы проверить, как она. Корова стояла спокойно и даже печально посмотрела на меня, когда я погладил ее по боку. Я знал тогда и знаю теперь, что она была всего лишь коровой, – будьте уверены, фермерам редко приходят в голову романтические мысли в отношении животного мира, – но от этого взгляда у меня на глаза навернулись слезы, и мне пришлось подавить рыдание. Я знаю, ты сделал все, что мог , говорил этот взгляд. Я знаю, это не твоя вина .
Но вина была моей.
Я думал, что буду долго лежать без сна, а заснув, увижу крысу, с соском в пасти бегущую по деревянным половицам амбара к трубе, но заснул практически сразу, спал крепко, без сновидений и хорошо отдохнул. Проснулся в залившем спальню утреннем свете и с вонью разлагающегося тела моей мертвой жены на руках, простынях и наволочке. Резко сел, жадно хватая ртом воздух и уже понимая: этот запах – иллюзия, этот запах – мой кошмарный сон. Он пришел ко мне не ночью, а с утренним светом, когда я уже лежал с широко раскрытыми глазами.

Я опасался угрозы заражения от крысиного укуса, несмотря на мазь, но все обошлось. Ахелоя умерла в том же году, но не от этого. Больше, однако, она молока не давала. Ни единой капли. Мне следовало забить ее, но я никак не мог заставить себя это сделать. Из-за меня она и так настрадалась.
На следующий день я протянул Генри список покупок, велел взять грузовик, поехать в город и все купить. Широкая, изумленная улыбка расползлась по его лицу.
– Грузовик? Я? Сам?
– Ты по-прежнему помнишь передние передачи? И по-прежнему сможешь найти заднюю?
– Господи, конечно!
– Тогда, думаю, ты можешь ехать. Не в Омаху и даже не в Линкольн, но если не будешь гнать, без проблем доберешься до Хемингфорд-Хоума.
– Спасибо! – Сын обнял меня и поцеловал в щеку. На мгновение возникло ощущение, что мы с ним вновь друзья. Я даже позволил себе в это поверить, хотя сердцем понимал: это не так. Улики, возможно, спрятаны под землей, но правда стояла между нами – и будет стоять всегда.
Я дал ему кожаный бумажник.
– Это бумажник твоего деда. Можешь оставить его себе; я все равно собирался подарить его тебе осенью, на день рождения. В нем деньги. Все, что останется, – твое. – Я чуть не добавил: «И не привози с собой бродячих псов », – но вовремя осекся. Эта фраза частенько слетала с губ его матери.
Он попытался поблагодарить меня снова, но не смог, слишком волновался.
– На обратном пути остановись у кузницы Ларса Олсена и залей полный бак. Не забудь об этом, иначе вернешься на своих двоих, а не за рулем.
– Я не забуду. И… папка?
– Что?
Он переступил с ноги на ногу и застенчиво посмотрел на меня.
– Могу я заехать к Коттери и предложить Шен прокатиться со мной?
– Нет, – ответил я. У него вытянулось лицо, прежде чем я продолжил: – Но ты можешь спросить у Салли или Харлана, можно ли Шен поехать с тобой. И обязательно скажи им, что никогда раньше в город не ездил. Я доверяю тебе, сынок, полагаюсь на твою честность.
Как будто мы оба не стали лжецами.

Я стоял у ворот, пока наш старый грузовик не исчез в облаке пыли. В горле застрял комок, который я не мог проглотить. У меня возникло необъяснимое, но отчетливое ощущение, предчувствие, что я больше его не увижу. Наверное, так бывает с большинством родителей, которые в первый раз видят, как ребенок впервые уезжает куда-то один, и осознают, что он достаточно взрослый, чтобы самостоятельно выполнять те или иные поручения. То есть он уже больше, чем ребенок. Но я не мог долго раздумывать над этим. Мне предстояло важное дело, и я отослал Генри для того, чтобы заняться им в его отсутствие. Он все равно мог увидеть, что случилось с нашей коровой, и догадаться, кто это сделал, но я подумал, что следует немного смягчить удар.
Сначала я заглянул в стойло Ахелои. Она была несколько апатичной, но в полном здравии. Потом проверил трубу. Ее по-прежнему затыкал брезент, но я не питал особых иллюзий: со временем крысы все равно его прогрызли бы. Требовалась затычка покрепче. Я принес мешок цемента к колонке и в старом ведре замесил раствор. Вернувшись в амбар, подождал, пока он загустеет, после чего продвинул брезент еще глубже, как минимум на два фута, и освободившееся пространство набил цементным раствором. К тому времени, когда Генри вернулся (и в прекрасном настроении: в город он поехал с Шеннон, а сдачи хватило на газировку и мороженое), раствор затвердел. Полагаю, некоторые крысы могли в поисках еды выбраться из трубы до того, как я засунул туда брезент, но я не сомневался, что большинство остались замурованными в темноте, включая и ту, что покалечила бедную Ахелою. И там, внизу, им предстояло умереть. Если не от удушья, то от голода, когда опустеет их чудовищная кладовая.
Так я тогда думал.

В промежутке между 1916 и 1922 годами в Небраске процветали даже самые глупые фермеры. Харлан Коттери, далеко не глупый, жил лучше многих. Его ферма ясно говорила об этом. В 1919-м он добавил к ней амбар и силосную башню, в 1920-м пробурил глубокую скважину, которая давала невероятные шесть галлонов в минуту. Годом позже провел воду в дом (хотя ему хватило ума оставить туалет во дворе). И потом трижды в неделю он и его женщины могли наслаждаться невероятной для глубинки роскошью: ванной и душем, горячая вода для которых не подогревалась в ведрах на плите, а поступала по одним трубам, чтобы по другим стечь в пруд. Именно благодаря душу открылся секрет, который хранила Шеннон Коттери, хотя, полагаю, я его уже знал с того дня, когда она сказала: «За мной он ухаживает, это так» , – сухо и тускло, очень уж не похоже на нее, и при этом смотрела не на меня, а на далекие силуэты жатки ее отца и идущих следом сборщиков урожая.
Произошло это в конце сентября, когда кукурузу давно собрали, но на огороде оставалось много работы. Как-то в субботу, когда Шеннон наслаждалась душем, ее мать шла по заднему коридору с охапкой белья, которое она сняла с веревки раньше, чем следовало, поскольку дело шло к дождю. Шеннон, вероятно, думала, что плотно закрыла дверь ванной, – большинство женщин стремятся к тому, чтобы никто не подсматривал за ними в душе, а у Шеннон, когда лето 1922 года перешло в осень, была для этого особая причина – но, возможно, защелка соскочила, и дверь чуть приоткрылась. Мать Шеннон заглянула в щелку, и пусть занавеска полностью отгораживала душевую, намокнув, она стала полупрозрачной. Салли могла и не видеть дочь; ей хватило одного взгляда на силуэт девушки, на этот раз без свободного квакерского платья, которое позволяло скрыть фигуру. И тут все стало ясно: пять месяцев беременности или около этого. Наверное, Шеннон все равно не смогла бы еще долго хранить свой секрет.
Двумя днями позже Генри вернулся из школы (теперь он ездил туда на грузовике) испуганный и с виноватым видом.
– Шен последние два дня не приходила в школу, – рассказал он, – и я завернул к Коттери, чтобы спросить, все ли с ней в порядке. Я подумал, она могла заболеть испанкой. В дом они меня не пустили. Миссис Коттери велела мне уезжать и сказала, что ее муж приедет сегодня вечером, чтобы поговорить с тобой, после того как закончит все дела. Я спросил, могу ли я что-нибудь сделать, и она ответила: «Ты уже сделал предостаточно, Генри».
Тут я вспомнил слова Шен, а Генри закрыл лицо руками.
– Она беременна, папка, и они это знают. Ясно, в этом все дело. Мы хотим пожениться, но теперь, боюсь, они нам не позволят.
– О них не думай, – отчеканил я. – Я  тебе не позволю.
Он посмотрел на меня обиженными, влажными от слез глазами.
– Почему?
Я подумал: Ты видел, что произошло между твоей матерью и мной, и все равно спрашиваешь?  Но ответил иначе:
– Ей пятнадцать лет, а тебе исполнится пятнадцать лишь через две недели.
– Но мы любим друг друга!
Ох, этот крик безумца! Этот бабский вопль. Мои руки, безвольно висевшие, сжались в кулаки, и я с трудом разжал пальцы. Злость помочь не могла. Мальчику требовалась мать, чтобы обсудить этот деликатный вопрос, но Арлетт сидела на дне засыпанного землей колодца в компании дохлых крыс.
– Я знаю, что любите, Генри…
– Хэнк!  И другие женятся молодыми.
Раньше женились. А теперь, когда началось новое столетие и границы закрылись, это происходит все реже. Но я сказал ему другое:
– У меня нет денег, чтобы помочь вам начать новую жизнь. Может, году к двадцать пятому, если цены на зерно останутся высокими, но не теперь. И с учетом ребенка…
– Их было бы  предостаточно! – воскликнул он. – Если бы ты так не стремился заполучить эти сто акров, их было бы предостаточно ! И она поделилась бы со мной! Не стала бы говорить со мной, как ты сейчас!
Его слова так потрясли меня, что я лишился дара речи. Прошло шесть недель или около того с тех пор, как мы в последний раз упомянули в разговоре Арлетт, пусть даже назвав ее всего лишь «она ».
Сын с вызывающим видом смотрел на меня. И тут, в самом начале нашей дороги, я увидел Харлана Коттери. Он направлялся к нам. Я всегда считал его своим другом, но то, что его дочь вдруг оказалась беременной, могло изменить сложившиеся отношения.
– Нет, она не стала бы так с тобой говорить, – согласился я и встретился с ним взглядом. – Она бы поговорила с тобой гораздо хуже. И скорее всего высмеяла бы. Если заглянешь в свое сердце, сынок, ты это поймешь.
– Нет!
– Твоя мать назвала Шеннон маленькой шлюшкой, а потом посоветовала тебе держать свою штучку в штанах. Это был ее последний совет, и хотя прозвучал он грубо и обидно, как и многое из того, что она говорила, лучше бы ты ему последовал.
Злость Генри ушла.
– Это случилось после того… после той ночи… когда мы… Шен не хотела, но я ее уговорил. А как только мы начали, ей это понравилось так же, как и мне. Как только мы начали, она просила об этом снова и снова. – Он произнес это с какой-то странной, нездоровой гордостью, потом устало покачал головой. – А теперь сто акров зарастают сорняками, а у меня беда. Если бы мама была здесь, она помогла бы мне выкрутиться. Деньги решают все, как он  говорит. – И Генри махнул рукой в сторону приближающегося шара пыли.
– Если не помнишь, с каким скрипом твоя мать расставалась с каждым долларом, тогда ты многое забываешь слишком уж быстро, – заметил я. – И если ты забыл, как она двинула тебе в зубы, когда…
– Я не забыл, – мрачно ответил Генри. А потом добавил еще более мрачно: – Я думал, ты мне поможешь.
– Попытаюсь. А пока я хочу, чтобы ты смылся. Ты подействуешь на отца Шен, как красная тряпка на быка, если будешь стоять здесь, когда он приедет. Позволь мне разобраться с ситуацией, узнать, как он ко всему этому относится… и тогда, возможно, я позову тебя на крыльцо. – Я сжал запястье Генри. – Я сделаю для тебя все, что смогу, сынок.
Он высвободил руку.
– Да уж, постарайся.
Он ушел в дом, и прямо перед тем, как Харлан въехал в наш двор на своем новом автомобиле (это был «нэш» , зеленый, поблескивающий под слоем пыли, как спинка падальной мухи), я услышал, как хлопнула сетчатая дверь черного хода.
«Нэш» грохнул обратной вспышкой в глушителе и затих. Харлан вылез из-за руля, снял пыльник, сложил, оставил на сиденье. Он приехал в пыльнике, принарядившись в соответствии с моментом: белая рубашка, галстук-шнурок, хорошие воскресные брюки, ремень с серебряной пряжкой. Он поправил пояс, с тем чтобы брюки сели, как ему хотелось, чуть ниже небольшого животика. Коттери всегда хорошо относился ко мне, и я видел в нем не просто друга, а близкого друга, но сейчас я его ненавидел. И не потому, что он приехал жаловаться на моего сына – Бог свидетель, я бы на его месте поступил точно так же. Нет, меня бесил новенький сверкающий зеленый «нэш». Меня бесила серебряная пряжка в форме дельфина. И новая силосная башня Коттери, выкрашенная в ярко-красный цвет, и водопровод в их доме. А больше всего – тот факт, что на ферме у него осталась послушная жена-мышка, которая, несмотря на все тревоги, в этот самый момент готовила ужин. Жена, которая при решении любой проблемы говорила: Дорогой, как ты скажешь, так и будет . Женщины, учтите, такой жене не приходится бояться, что ее последний вздох выйдет через перерезанное горло.
Харлан поднялся по ступенькам крыльца. Я встал и протянул руку, ожидая, пожмет он ее или нет. Он замялся, прикидывая все «за» и «против», но в итоге легонько пожал и тут же отпустил.
– У нас серьезная проблема, Уилф.
– Знаю. Генри только что мне сказал. Лучше поздно, чем никогда.
– Лучше просто никогда, – пробурчал он.
– Присядешь?
Он подумал, прежде чем опуститься в кресло-качалку Арлетт. Я видел, что садиться ему не хочется – мужчине, который разозлен и расстроен, не сидится на месте, – но он все-таки сел.
– Хочешь холодного чаю? Лимонада нет, Арлетт его отлично готовила, но…
Он отмахнулся пухлой, но крепкой рукой. Харлан был одним из самых богатых фермеров округа Хемингфорд, но не отлынивал от работы. При заготовке сена или на жатве вкалывал наравне с наемными работниками.
– Я рассчитываю вернуться домой до захода солнца. Ни хрена не вижу в свете этих фар. У моей девочки булочка в духовке, и, полагаю, ты знаешь, кто этот чертов пекарь.
– Тебе станет легче, если я скажу, что сожалею?
– Нет. – Он плотно сжал губы, и я увидел, как пульсируют вены на его шее. – Я безумно зол, а что еще хуже – злиться-то мне не на кого. Не могу злиться на детей, потому что они дети, хотя, не будь Шеннон беременна, я бы уложил ее на колено и высек за то, что она сделала. Ее хорошо воспитывали как дома, так и в церкви.
Я хотел спросить, не следует ли из его слов, что Генри воспитан плохо, но не раскрыл рта, предоставив ему высказать все, что накипело у него в душе. Он готовил эту речь, и я понимал, что договариваться с ним будет проще после того, как он выплеснет все.
– Я хотел бы винить Салли за то, что она не заметила этого раньше, но у первородящих ребенок обычно высоко, все это знают и… Господи, ты видел, в каких платьях ходит Шен! Причем начала их носить давно. Она носит эти бабушкины платья с двенадцати лет, когда у нее начала расти… – Он поднял пухлые руки к груди.
Я молча кивнул.
– И я хотел бы винить тебя, потому что ты, похоже, увильнул от того разговора, который отцу полагается провести с сыном. – Как будто ты что-то знаешь о воспитании сыновей , подумал я. – Насчет того, что пистолет, который у него в штанах, надо держать на предохранителе. – Рыдание вырвалось из его груди, и он воскликнул: – Моя… маленькая… девочка… слишком молода, чтобы стать матерью!
Разумеется, на мне лежала вина, о которой Харлан ничего не знал. Если бы я не поставил Генри в отчаянное положение, когда ему так требовалась женская ласка, Шеннон, возможно, и не залетела бы. Я мог бы также спросить, а не следует ли Харлану возложить часть вины на себя, раз уж ему так хочется перекинуть ее на других. Но я молчал. По характеру молчуном не был, но жизнь с Арлетт выдрессировала меня.
– Только я не могу винить и тебя, потому что этой весной от тебя сбежала жена и, естественно, в такое время внимание рассеивается. Поэтому, пытаясь стравить злость, я пошел во двор и переколол полтелеги дров, прежде чем приехать сюда, и это сработало. Я пожал тебе руку, так?
Самодовольство, прозвучавшее в его голосе, едва не заставило меня сказать: Если речь не об изнасиловании, думаю, нужны двое, чтобы станцевать танго . Но ограничился лишь простым «да, пожал» – и замолчал.
– Что ж, и теперь вопрос в том, что ты собираешься с этим делать. Ты и этот парень, который сидел за моим столом и ел еду, приготовленную для него моей женой.
Какой-то дьявол – существо, которое вселяется в тебя, как я это понимаю, когда уходит Коварный Человек, – заставил меня сказать:
– Генри хочет жениться на ней и дать ребенку свою фамилию.
– Это настолько нелепо, что я даже не хочу этого слышать. Я не говорю, что у Генри нет горшка, чтобы поссать в него, и окна, через которое выплеснуть мочу, я знаю, что у тебя все в порядке, Уилф, ты хорошо управляешься с хозяйством, но это все, что я могу сказать. Эти годы были тучными, и ты по-прежнему на шаг впереди банка. Но что будет, если годы вновь станут тощими? А это наверняка произойдет. Будь у тебя наличные за ту сотню акров, ситуация бы изменилась… наличные помогают пережить трудные времена, все это знают… но Арлетт ушла, и акры эти будут сидеть, как мучающаяся запором старая дева в сортире.
На мгновение я попытался представить себе, что было бы, уступи я Арлетт с этой гребаной землей, как уступал во многом другом. Я бы жил в вони, вот что из этого вышло бы. Мне пришлось бы отрывать родник для коров, потому что коровы не смогли бы пить из реки, в которую спускают кровь и внутренности свиней .
Это правда. Но я бы жил, а не существовал, Арлетт жила бы со мной, и Генри не превратился бы в мрачного, насупленного, своенравного подростка. Мальчика, навлекшего беду на девочку, с которой дружил с раннего детства.
– А что ты собираешься делать? – спросил я. – Сомневаюсь, что ты приехал сюда, не продумав плана действий.
Харлан, казалось, не слышал меня. Он смотрел поверх полей на силуэт своей новой силосной башни, видневшейся на горизонте. На его серьезном лице читалась печаль, но я пережил слишком многое, так что выражение его лица меня не тронуло. 1922-й стал худшим годом в моей жизни – я превратился в человека, которого больше не знал, и Харлан Коттери был для меня очередной выбоиной на тяжелой горной дороге.
– Она умная, – вновь заговорил Харлан. – Миссис Макреди из школы говорит, что Шен – лучшая ученица, которая у нее когда-либо была, а она проработала учителем почти сорок лет. Шен хороша в английском, а еще лучше в математике, что, по словам миссис Макреди, среди девочек редкость. Она разбирается в тригонономии, Уилф. Ты это знал? Миссис Макреди сама не сильна в тригонономии.
Нет, этого я не знал, но знал, как произносится это слово. Однако чувствовал, что сейчас не время поправлять соседа.
– Салли хотела отправить ее в хорошую школу в Омахе. Туда берут девочек, как и мальчиков, с 1918 года, хотя пока ни одна девочка школу не окончила. – Он бросил на меня взгляд, в котором читались отвращение и враждебность. – Женщинам, как ты понимаешь, прежде всего надо выйти замуж. И рожать детей . Вступай в «Восточную звезду»  и подметай этот чертов пол. – Он вздохнул. – Шен могла бы стать первой. У нее есть и трудолюбие, и ум. Ты этого не знал, так?
По правде говоря, нет. Я предполагал – и ошибся в этом, как и во многом другом, – что из нее получится разве что жена фермера, никак не больше.
– Она могла бы даже учиться в колледже. Мы планировали отправить ее в ту школу, как только ей исполнится семнадцать.
Салли планировала, ты это имеешь в виду,  подумал я. Будь ты сам по себе, такая дикая мысль никогда не пришла бы в твою фермерскую голову .
– Шен хотела, и деньги мы отложили. Все к этому шло. – Он повернулся ко мне, и я услышал, как скрипнула его шея. – Это по-прежнему можно устроить. Но сначала – можно сказать, немедленно – она отправится в католический дом для девушек при монастыре Святой Евсевии в Омахе. Шен этого еще не знает, но так будет. Салли предлагала отправить ее в Диленд – там живет ее сестра – или к моим тетке и дядьке в Лайм-Биске, но я не доверяю этим людям, не уверен, что они все сделают, как мы решили. Да и девушку, создающую такие проблемы, нельзя отправлять к тем, кого она знает и любит.
– А что вы решили, Харлан? Помимо того, чтобы послать свою дочь в… ну, не знаю… в сиротский приют?
Он разозлился:
– Это не приют! Это чистенькое, приличное заведение, где придерживаются принципов морали. Так мне сказали. Я наводил справки, и все говорят о нем только хорошее. Шен будет там что-то делать, она будет учиться и через четыре месяца родит. Когда это произойдет, ребенка отдадут на усыновление. Сестры монастыря Святой Евсевии об этом позаботятся. Потом она вернется домой, а через полтора года сможет поехать учиться в колледж, как и хочет Салли. И я, разумеется. Этого хотим мы с Салли.
– А в чем моя роль? Как я понимаю, она должна у меня быть.
– Ты меня подначиваешь, Уилф? Знаю, у тебя выдался тяжелый год, но я все равно не хочу, чтобы ты меня подначивал.
– Я тебя не подначиваю, но тебе следует знать: ты не единственный, кто зол и кому стыдно. Просто скажи мне, чего ты хочешь, и, возможно, нам удастся остаться друзьями.
Холодная полуулыбка, которой он отреагировал на мои слова – всего лишь изгиб губ и морщинки, появившиеся в уголках рта, – подсказала мне, что для него вероятность такого исхода минимальна.
– Мне известно, что ты не богат, но ты все равно должен взять на себя долю ответственности. Время, проведенное у монахинь – сестры называют это предродовым наблюдением за беременной женщиной, – обойдется мне в триста долларов. Сестра Камилла назвала это пожертвованием, когда я говорил с ней по телефону, но платеж – он и есть платеж.
– Если ты просишь разделить его…
– Знаю, что ста пятидесяти долларов у тебя нет, но ты все же найди семьдесят пять – именно столько будет стоить учитель. Тот, кто поможет Шен наверстать школьную программу.
– Я не в состоянии этого сделать. Арлетт обчистила меня, когда уходила. – И тут впервые у меня возникла мысль: а не осталось ли у нее какой-нибудь заначки? Двести долларов, которые она прихватила с собой, никогда не существовали, но даже мелочь, отложенная «на булавки», пригодилась бы в сложившейся ситуации. Я решил, что надо проверить все шкафчики и банки на кухне.
– Возьми еще одну краткосрочную ссуду, – предложил Харлан Коттери. – Я слышал, что по предыдущей ты рассчитался.
Разумеется, он слышал. Конечно, это конфиденциальная информация, но у таких людей, как мой сосед, очень чуткие уши. Меня вновь охватило негодование. Он позволил мне попользоваться его жаткой для кукурузы и не взял за это даже двадцати долларов. И что с того? Теперь он просил больше, как будто его драгоценная дочь сама не раздвигала ноги и не говорила: Заходи и покрась стены .
– У меня были деньги за урожай, чтобы заплатить, – ответил я. – Теперь их нет. У меня есть только земля, дом, а больше ничего.
– Ты найдешь, где взять деньги, – настаивал он. – Заложи дом, если потребуется. Семьдесят пять долларов – твоя доля, и в сравнении с тем, что твой парень мог начать менять подгузники в пятнадцать лет, я думаю, ты дешево отделаешься.
Он встал. Я тоже.
– А если я не найду способа? Что тогда, Харлан? Ты пришлешь шерифа?
Его губы скривились в пренебрежительной гримасе, что вызвало у меня новый прилив ненависти к нему. Это длилось одно мгновение, но ту ненависть я ощущаю до сих пор, хотя многое другое перегорело в моем сердце.
– Я никогда не буду вмешивать в это законников. Но если ты не возьмешь на себя долю ответственности, между нами все кончено. – Он прищурился, взглянув на заходившее солнце. – Я уезжаю. Должен ехать, если хочу вернуться домой до темноты. Эти семьдесят пять долларов еще пару недель мне не понадобятся, так что время у тебя есть. И больше я спрашивать о них у тебя не буду. Если не принесешь, значит, не принесешь. Только не говори мне, что не можешь их раздобыть. Я знаю – это не так. Лучше бы ты позволил жене продать эти акры Фаррингтону, Уилф. Тогда она никуда не сбежала бы, а ты был бы при деньгах. И моя дочь, возможно, не носила бы под сердцем ребенка.
Мысленно я столкнул его с крыльца и обеими ногами прыгнул на его аккуратный, твердый животик, когда он попытался встать, потом я взял из амбара серп и проткнул острием один глаз. Но в действительности я стоял, взявшись рукой за перила крыльца, и смотрел, как он спускается по ступеням.
– Не хочешь поговорить с Генри? – спросил я. – Я могу его позвать. Он огорчен так же, как и я.
Харлан не сбавил шагу.
– Она была чистенькой, а он перепачкал ее. Если ты позовешь сюда сына, я могу и ударить его, просто не сдержусь.
Я задался вопросом: а смог бы он? Генри вырос, стал крепким парнем и – самое важное – знал, что такое убить человека. А Харлан Коттери – нет.
Ему не требовалось заводить мотор ручкой. «Нэш» заводился нажатием кнопки.
– Семьдесят пять долларов – это все, что мне нужно, чтобы поставить точку! – крикнул он, перекрывая грохот двигателя. Он объехал колоду для колки дров, обратив в бегство Джорджа и его свиту, и покатил к своей ферме, где имелся большой генератор и водопровод в доме.
Когда я повернулся, Генри стоял у меня за спиной, разъяренный донельзя.
– Они не могут вот так отослать ее!
Он подслушивал. Не могу сказать, что меня это удивило.
– Могут и отошлют. И если ты попытаешься совершить какую-нибудь глупость, то изменишь и без того плохую ситуацию к худшему.
– Мы можем убежать. Нас не поймают. Если мы с тобой сумели выйти сухими из воды… после того, что сделали… думаю, что смогу убежать в Колорадо с моей девушкой.
– Вы не сможете, поскольку у вас нет денег, – возразил я. – Он говорит, деньги решают все. Что ж, я скажу по-другому: отсутствие денег портит все. Я это знаю, а Шеннон еще узнает. Сейчас ей надо выносить ребенка…
– Нет, если его все равно заберут!
– Это не меняет того, что чувствует женщина, когда носит ребенка под сердцем. Благодаря младенцу она становится мудрее в том, чего мужчинам никогда не понять. Мое уважение к тебе или к ней не уменьшилось из-за того, что она забеременела, – вы не первые и далеко не последние, пусть даже мистер Надменность думал, что его дочь будет пользоваться тем, что у нее между ног, только в ватерклозете. Но если ты попросишь девушку на пятом или шестом месяце беременности убежать с тобой… и она согласится… я потеряю уважение к вам обоим.
– Да что ты в этом понимаешь? – бросил он с безграничным презрением. – Ты даже горло не можешь перерезать, не перепачкав все вокруг.
Я потерял дар речи. Он это увидел и оставил меня на крыльце.

На следующий день Генри без единого возражения отправился в школу, хотя и знал, что его возлюбленная там не появится. Вероятно, потому, что я разрешил ему взять грузовик. Парень рад был любому поводу сесть за руль, пока вождение автомобиля для него оставалось чем-то новым. Но разумеется, со временем ощущение новизны сойдет на нет. Все новое в конце концов приедается, и много времени для этого не требуется. И по большей части становится серым и убогим, как крысиная шкура.
Как только сын уехал, я пошел на кухню. Высыпал сахар, муку и соль из жестяных контейнеров, но ничего не нашел. Перебрался в спальню и обыскал ее одежду. Ничего. Заглянул во все туфли. Ничего. Но всякий раз, когда я ничего не находил, у меня крепла уверенность, что где-то есть что-то .
Меня ждала работа на огороде, но вместо этого я обошел амбар, направляясь к тому месту, где раньше был старый колодец. Теперь тут росли сорняки: ведьмина трава и всклоченный золотарник. Здесь под землей покоилась Эльпис… и Арлетт. Арлетт со свернутой набок челюстью. Арлетт с клоунской улыбкой. Арлетт в сетке для волос .
– Где они, своевольная сука? – спросил я ее. – Куда ты их спрятала?
Я попытался отвлечься от всех мыслей, как советовал мне отец, если я забывал, куда положил какой-то инструмент или одну из моих драгоценных книг. Через какое-то время вернулся в дом, в спальню, открыл стенной шкаф. На верхней полке лежали две коробки для шляп. В первой я нашел только шляпу – белую, ее она надевала, когда шла в церковь (если решала туда пойти, а случалось такое примерно раз в месяц). В другой коробке оказалась красная шляпа, и я ни разу Арлетт в ней не видел. По мне, в такой могла показаться на людях только шлюха. И под атласной внутренней лентой, многократно сложенные, размером не больше таблетки, лежали две двадцатки. И я говорю вам теперь, сидя в номере дешевого отеля и слушая, как крысы скребутся в стенах (да, мои давние друзья здесь), что эти две двадцатки запечатали проклятие моей души.

Потому их не хватало. Вы это понимаете, так? Разумеется, понимаете. Не обязательно разбираться в тригонономии, чтобы знать: получить семьдесят пять можно, лишь прибавив к сорока тридцать пять. Вроде бы не такая большая сумма, правда? Но в те дни тридцати пяти долларов хватало, чтобы купить съестного на два месяца или приобрести хорошую, пусть и подержанную сбрую в кузнице Ларса Олсена. Или оплатить билет на поезд до Сакраменто… иногда я сожалел, что не сделал именно этого.
35… 
Иной раз, лежа в постели, я буквально вижу это число. Оно вспыхивает красным, как сигнал, предупреждающий о том, что нельзя пересекать железную дорогу, поскольку к переезду приближается поезд. Но я все равно пытался пересечь, и поезд давил меня. Если в каждом из нас сидит Коварный Человек, в каждом из нас есть еще и Лунатик. И в те ночи, когда я не могу спать, потому что мерцающее число не дает мне заснуть, мой Лунатик твердит о заговоре, в котором участвовали Коттери, Стоппенхаузер и эта фаррингтоновская компания. Я, разумеется, знаю, что это не так, во всяком случае, понимаю при дневном свете. Коттери и этот адвокат Лестер потом, возможно, и общались со Стоппенхаузером, но начиналось-то все совершенно невинно. Стоппенхаузер искренне пытался мне помочь… и заработать немного денег для «Хоум бэнк энд траст», само собой. Но когда Харлан или Лестер – а может, они оба – увидели представившуюся возможность, они сразу ею воспользовались. Коварный Человек столкнулся с еще большим коварством: как вам это нравится? К тому времени меня это особенно не волновало, поскольку я уже потерял сына, но вы знаете, кого я действительно виню?
Арлетт.
Да.
Потому что именно она оставила эти две купюры в красной шляпе продажной женщины, чтобы я их нашел. Теперь вы видите ее дьявольский замысел? Не эти сорок долларов добили меня, а разница между ними и суммой, которую Коттери потребовал на учителя для своей беременной дочери. Он хотел, чтобы она изучала латынь и не отставала в тригонономии .
35, 35, 35 .
Я думал о деньгах, которые требовались Харлу на учителя, остаток недели и выходные дни тоже. Иногда доставал эти две купюры – я их расправил, но все перегибы остались – и смотрел на них. В воскресенье принял решение. Сказал Генри, чтобы в понедельник он отправлялся в школу на «Модели-Т», потому что грузовик требовался мне самому для поездки в Хемингфорд-Хоум. Надо было повидаться с мистером Стоппенхаузером из банка насчет краткосрочной ссуды. Маленькой ссуды. Всего тридцать пять долларов.
– Зачем тебе эти деньги? – Генри сидел у окна и задумчиво смотрел на темневшее западное поле.
Я ему рассказал. Думал, мой ответ приведет к очередному спору о Шеннон, и в каком-то смысле мне этого хотелось. Он ничего не говорил о ней всю неделю. Я знал, что Шен увезли. Мерт Донован просветил меня, когда заглянул за посевной кукурузой. «Поехала в какую-то модную школу в Омахе. Что ж, будет очень умной, вот что я думаю. Если женщины хотят голосовать, им лучше учиться. Хотя, – продолжил он после паузы, – моя делает то, что я ей говорю. И правильно, это для ее же блага».
Если я узнал, что Шеннон увезли, Генри тоже узнал и, возможно, раньше меня: в школе новости распространяются быстро. Но со мной он не поделился. Наверное, я пытался дать ему шанс выплеснуть все обиды и обвинения. Неприятно, конечно, но в долгосрочной перспективе могло принести пользу. Язве нельзя позволять гноиться – ни на лбу, ни под ним, в мозгу. Если такое происходит, заражение расползается по всему организму.
Но сын лишь буркнул что-то невразумительное, и я попытался задеть его сильнее:
– Мы с тобой разделим расходы. К Рождеству придется возвращать уже тридцать восемь долларов. По девятнадцать на каждого. Я вычту твои из тех денег, которые причитаются тебе за работу на ферме.
Конечно же, думал я, он вспылит… но вновь услышал в ответ невразумительное бурчание. Он даже не стал возражать против того, чтобы поехать в школу на «Модели-Т», хотя говорил, что другие ученики смеются над этой колымагой, называют ее «Жоподробилка Хэнка».
– Сынок!
– Что?
– Ты в порядке?
Он посмотрел на меня и улыбнулся. Во всяком случае, его губы изогнулись.
– Все у меня хорошо. Удачи тебе завтра в банке, папка. Я пошел спать.
– Ты меня поцелуешь? – спросил я, когда он встал.
Он поцеловал меня в щеку. Последний раз.

Генри поехал на машине в школу, я – на грузовике в Хемингфорд-Хоум, где мистер Стоппенхаузер пригласил меня в свой кабинет после короткого пятиминутного ожидания. Я изложил причину приезда, но не стал вдаваться в детали, сказав, что деньги нужны мне на личные нужды. Полагал, что такая мизерная сумма не требует дополнительных объяснений, и не ошибся. Когда я закончил, он, сцепив пальцы, положил руки на стол и посмотрел на меня чуть ли не с отеческой строгостью. В углу напольные часы «Регулятор» тихонько отсчитывали секунды. С улицы донесся куда более громкий треск двигателя. Его заглушили, последовала пауза, потом завелся другой двигатель. Мой сын приехал на «Модели-Т» и теперь уезжал на моем грузовике? Я не мог знать этого наверняка, но предполагал, что так и есть.
– Уилф, – начал мистер Стоппенхаузер, – прошло слишком мало времени, чтобы ты пережил случившееся с твоей женой – я про ее внезапный отъезд. Ты уж извини, что я коснулся столь болезненной темы, но мне кажется, это правильно, поскольку кабинет банкира в чем-то сравним с исповедальней священника. И я собираюсь поговорить с тобой, как голландский дядюшка . И это логично, ведь мои родители прибыли оттуда.
Однажды я эту шутку слышал – и скорее всего ее слышали едва ли не все посетители этого кабинета – и почтительно улыбнулся, как бы признавая за ним право на иронию и поучение.
– Одолжит тебе «Хоум бэнк энд траст» тридцать пять долларов? Безусловно. Я бы одолжил их сам, достав из собственного бумажника, да только обычно ношу с собой сумму, необходимую на ленч в «Превосходном ресторане» да на чистку обуви. Деньги – постоянное искушение, даже для такого хитрого, умудренного жизненным опытом парня, как я, а кроме того, бизнес превыше всего. Но! – Он назидательно поднял палец. – Тебе не нужны тридцать пять долларов.
– Увы, нужны. – Я задался вопросом: а знает ли он, зачем именно? Он действительно был хитрым, умудренным жизненным опытом парнем. Но таким же был и Харлан Коттери, а тот, как выяснилось, дал маху.
– Нет, не нужны. Тебе нужны семьсот пятьдесят долларов, вот что тебе нужно, и ты можешь получить их сегодня. Или положи их на счет, или выйди с ними на улицу, мне все равно. Ты оплатил закладную за свой дом три года назад. Дом целиком и полностью принадлежит тебе. Так что нет абсолютно никакой причины не подписать еще одну закладную. Это делается постоянно, мой мальчик, причем нашими лучшими людьми. Ты бы удивился, узнав, какие бумаги лежат в нашем сейфе. От лучших людей. Да, сэр.
– Премного вам благодарен, мистер Стоппенхаузер, но я так не думаю. Эта закладная серым облаком висела над моей головой, пока я по ней не расплатился, и…
– Уилф, так об этом же и речь! – Палец вновь поднялся. На этот раз закачался из стороны в сторону, словно маятник «Регулятора». – Именно об этом! Люди, которые берут деньги под закладную, думают, будто вышли под ясное солнышко, а заканчивают тем, что не выполняют своих обязательств и лишаются ценной собственности. А такие, как ты, для кого закладная – тачка с камнями, которую надо везти и везти, всегда расплачиваются по долгам. Или ты хочешь мне сказать, что в ферму не надо вкладывать деньги? Не надо чинить крышу? Не надо подкупить домашней скотины? – Он с озорным видом взглянул на меня. – Может, даже провести в дом водопровод, как сделал твой сосед? Все это окупается, знаешь ли. После разных улучшений ферма подорожает на сумму, значительно превышающую закладную, Уилф! Вложенные деньги окупятся многократно!
Я обдумал его слова.
– Искушение велико, сэр. Не буду лгать насчет этого…
– И не надо. Кабинет банкира, исповедальня священника – разница невелика. Лучшие люди округа сидели в этом кресле, Уилф. Самые лучшие.
– Но я пришел лишь за краткосрочной ссудой, которую вы – и за это вам огромное спасибо – одобрили. А это ваше неожиданное предложение… Над ним нужно подумать. – Новая мысль пришла в голову и сразу мне понравилась. – Я должен поговорить об этом с моим мальчиком, Генри – Хэнком, как ему теперь нравится себя называть. Он уже в таком возрасте, когда с ним следует советоваться, ведь все мое со временем будет принадлежать ему.
– Понимаю, очень даже понимаю. Но, подписав закладную, ты поступишь правильно, поверь мне. – Стоппенхаузер поднялся и протянул руку. Я ее пожал. – Ты пришел сюда, чтобы купить рыбку, Уилф. Я предлагаю тебе приобрести удочку. Гораздо лучшая сделка.
– Спасибо вам, – ответил я, а уходя из банка, подумал: Я переговорю об этом с сыном . Хорошая мне пришла в голову мысль. Теплая мысль, согревшая сердце, которое зябло не один месяц.

Разум так странно устроен, правда? Сосредоточившись на предложении мистера Стоппенхаузера, я почти не обратил внимания на то, что грузовик, на котором я приехал, заменен легковушкой, на которой Генри уезжал в школу. Не представляю, как отреагировал бы, даже если бы голову занимали менее важные проблемы. Оба автомобиля я знал как свои пять пальцев. Оба принадлежали мне. До меня дошло, что машина другая, лишь когда я сунулся в кабину, чтобы взять заводную ручку, и увидел прижатый камнем сложенный лист бумаги, лежавший на водительском сиденье.
Я на какие-то мгновения застыл, заглядывая в кабину легковушки, одной рукой опираясь о борт, а вторую сунув под сиденье, где мы держали заводную ручку. Наверное, я знал, почему Генри удрал из школы и поменял автомобили, даже до того, как вытащил листок из-под импровизированного пресс-папье. Для дальней поездки грузовик надежнее. Скажем, для поездки в Омаху.

Папка! 
Я должен взять грузовик. Полагаю, ты догадался, куда я еду. Оставь меня в покое. Я знаю, ты можешь послать шерифа Джонса, чтобы он привез меня домой, но я расскажу все, если ты это сделаешь. Ты, возможно, думаешь, что я изменю свое мнение, потому что я «всего лишь ребенок», НО Я НЕ ИЗМЕНЮ. Без Шен мне на все наплевать. Я люблю тебя, папка, пусть даже и не знаю почему, раз уж все, что мы сделали, приносит мне несчастье. 
Твой любящий сын 
Генри Хэнк Джеймс .

Домой я ехал как в забытьи. Думаю, кто-то махал мне рукой… кажется, даже Салли Коттери, которая стояла в придорожном овощном киоске Коттери, и, наверное, я помахал в ответ, но точно не помню. Впервые после того, как шериф Джонс заявился на ферму, задавая свои веселые, не требующие ответа вопросы и разглядывая все холодными, ничего не упускающими глазами, электрический стул представился мне реальной перспективой, настолько реальной, что я буквально чувствовал, как кожаные ремни затягиваются на моих запястьях и лодыжках.
Я знал, что Генри поймают, независимо от того, обращусь я к шерифу или нет. Мне это казалось неизбежным. Денег у него не было, даже жалких центов, чтобы заправить бак, так что он не доехал бы и до Элкхорна, а потом ему пришлось бы идти пешком. А если бы ему удалось украсть горючку, его поймали бы на подходе к тому месту, где теперь жила Шеннон. (Генри предполагал, что она там как заключенная, ему и в голову не приходило, что она может быть гостьей.) Конечно же, Харлан сообщил тамошней начальнице – сестре Камилле – приметы Генри. Даже если он и не рассматривал возможности того, что разъяренный лебедь появится там, где поселили его возлюбленную, сестра Камилла об этом думала. По роду своей деятельности ей, конечно, доводилось сталкиваться с разъяренными лебедями.
Я надеялся только на одно: попав в полицию, Генри будет хранить молчание достаточно долго, чтобы сообразить – причиной его задержания стали собственные глупые романтические идеи, а не мое вмешательство. Надеяться, что подросток поведет себя здраво – все равно что поставить на скачках на заведомого аутсайдера и уйти с ипподрома с выигрышем, но что еще мне оставалось?
И когда я въехал во двор, у меня появилась дикая мысль: не выключая двигателя легковушки, собрать вещи и укатить в Колорадо. Идея прожила не дольше двух секунд. Деньги у меня были – семьдесят пять долларов, – но машина сломалась бы задолго до того, как я пересек бы границу штата в Джулсбурге. Но эту проблему, будь она главной, я бы решил. Всегда мог поехать в Линкольн и обменять «Модель-Т», доплатив шестьдесят долларов, на более надежный автомобиль. Нет, меня остановила ферма. Дом. Мой дом. Я убил жену, чтобы сохранить его, и не собирался покидать дом только потому, что глупый, не успевший повзрослеть сын отправился в свой романтический поход. Если бы я и покинул ферму, то не для того, чтобы сбежать в Колорадо. Отсюда я мог уехать только в одно место – в тюрьму штата. И туда меня доставили бы в цепях.

Случилось все это в понедельник. Вторник и среда не принесли никаких вестей. Шериф Джонс не приезжал, желая сказать, что Генри арестовали, когда он голосовал на шоссе Линкольн – Омаха, и Харлан Коттери не появлялся с сообщением (демонстрируя пуританскую удовлетворенность, конечно же), что полиция Омахи арестовала Генри по требованию сестры Камиллы и в настоящее время он сидит в кутузке, рассказывая дикие истории о ножах, колодцах и джутовых мешках. На ферме царила тишина и покой. Я работал в огороде – собирал урожай овощей, чинил изгороди, доил коров, кормил кур, но делал все как автомат. В глубине души я верил, действительно верил, что все это – долгий и ужасный, невероятно запутанный сон и, проснувшись, я увижу похрапывающую рядом со мной Арлетт и услышу стук топора Генри, колющего дрова, чтобы утром разжечь печь.
Наконец, в четверг миссис Макреди – милая и полная вдова, преподававшая основные предметы в школе Хемингфорда, – приехала на своей «Модели-Т», чтобы узнать, все ли в порядке с Генри.
– Вы знаете, по городу ходит какая-то желудочная инфекция. Вот я и подумала, а вдруг он заболел. Он так внезапно ушел из школы, – объяснила она свой приезд.
– Он заболел, это точно, – кивнул я, – только болезнь эта называется любовь, а не расстройство желудка. Он убежал из дома, миссис Макреди. – Неожиданно на глаза навернулись слезы, горячие и жгучие. Я достал платок из нагрудного кармана комбинезона, но несколько слезинок скатились по щекам до того, как я их вытер.
Когда в глазах у меня вновь прояснилось, я увидел, что миссис Макреди, любившая всех своих учеников, даже самых трудных, сама на грани слез. Она, должно быть, и без меня знала про «болезнь» Генри.
– Он вернется, мистер Джеймс. Не беспокойтесь. Я видела такое раньше и рассчитываю увидеть еще не раз до того, как выйду на пенсию, хотя ждать этого осталось недолго. – Она понизила голос, словно боялась, что петух Джордж или кто-то из его гарема мог оказаться шпионом. – Кого вы должны опасаться, так это ее отца. Он безжалостный и непреклонный. Не такой уж плохой человек, но безжалостный.
– Знаю, – ответил я. – И полагаю, вам известно, где сейчас его дочь.
Она опустила глаза. Другого ответа мне не требовалось.
– Спасибо, что приехали, миссис Макреди. Могу я попросить вас никому не рассказывать о нашей встрече?
– Разумеется… но дети уже шепчутся.
Да. Не могут не шептаться.
– У вас есть телефон, мистер Джеймс? – Она осмотрелась в поисках телефонных проводов. – Я вижу, нет. Не важно. Если я что-нибудь услышу, то просто приеду и скажу вам.
– Услышите раньше Харлана Коттери и шерифа Джонса?
– Бог позаботится о вашем сыне. И о Шеннон тоже. Знаете, они действительно были такой славной парой, все это видели. Иногда фрукт созревает слишком рано и мороз его убивает. Так печально. Очень, очень печально.
Она пожала мне руку – крепко, как мужчина, – и уехала на своем дешевом автомобильчике. Не думаю, что она отдавала себе в этом отчет, но в конце она заговорила о моем сыне и Шеннон в прошедшем времени.
В пятницу приехал шериф Джонс, за рулем автомобиля с золотой звездой на дверце. И не один – следом катил мой грузовик. Мое сердце радостно подпрыгнуло, когда я увидел грузовик, и упало, когда я рассмотрел водителя – Ларса Олсена.
Я изо всех сил старался сохранять спокойствие, пока Джонс исполнял Ритуал прибытия: подтянуть штаны, вытереть лоб (хотя день выдался холодным, а небо затягивали облака), пригладить волосы. Не получилось.
– Он в порядке? – спросил я. – Вы его нашли?
– Нет, к сожалению, не могу сказать, что нашли. – Шериф поднялся по ступенькам на крыльцо. – Обходчик обнаружил грузовик к востоку от Лайм-Биска, но никаких следов парня. Мы могли бы больше знать о его состоянии, если бы вы сразу сообщили о его побеге, так ведь?
– Я надеялся, Генри вернется сам, – пробубнил я. – Он уехал в Омаху. Не знаю, скажу ли я вам что-то новое, шериф…
Ларс Олсен крутился на границе зоны слышимости, жадно ловя каждое слово.
– Сядь в мой автомобиль, Олсен, – велел ему Джонс. – Это приватный разговор.
Ларс, смиренная душа, ретировался без единого слова. Джонс вновь повернулся ко мне. Менее приветливый, чем в прошлый приезд сюда, и совсем не такой добродушный.
– Я уже знаю достаточно, так? Этот твой мальчик обрюхатил дочь Харлана Коттери и, вероятно, помчался за ней в Омаху. Он съехал с дороги на поле с высокой травой, когда понял, что бак практически пуст. Это умно. Ум у него от тебя? Или от Арлетт?
Я промолчал, но шериф подал мне идею. Пустяковую, конечно, но она могла прийтись очень даже кстати.
– Он сделал кое-что еще, и за это мы все ему благодарны. Возможно, это даже поможет ему избежать тюрьмы. Он выдрал всю траву из-под грузовика, прежде чем продолжил путь на своих двоих. Так что выхлоп ее не поджег, знаете ли. Послужи грузовик причиной пожара, от которого пострадала бы пара тысяч акров прерий, присяжные могли отнестись к нему сурово, так? Несмотря на то что ему только пятнадцать.
– Что ж, этого не произошло, шериф, он все сделал правильно. Так о чем, собственно, речь? – Я, разумеется, знал ответ. Шериф Джонс мог недолюбливать Эндрю Лестера, адвоката, но он дружил с Харланом. Они состояли в только что созданном местном отделении ордена Лосей , а Коттери затаил зло на моего сына.
– Немного нервничаете, так? – Шериф вновь вытер лоб, потом вернул на место стетсон. – Что ж, я бы тоже нервничал, будь это мой сын. И знаете что? Будь это мой сын, а Харлан Коттери – мой сосед, мой хороший сосед, я мог бы поехать к нему и сказать: «Харл, знаешь что? Думаю, мой сын мог поехать в Омаху, чтобы попытаться увидеться с твоей дочерью. Ты, вероятно, захочешь дать знать кому-нибудь, чтобы он не застал там никого врасплох». Но вы этого не сделали, так?
Идея, которую он мне подал, окончательно сформировалась. Пришла пора озвучить ее:
– Он не показался там, где она живет, да?
– Еще нет, не показался, но, возможно, он ищет это место.
– Не думаю, что он убежал, чтобы повидаться с Шеннон, – заявил я.
– Тогда зачем? Или вы считаете, что в Омахе более вкусное мороженое? Потому он и поехал именно туда?
– Я считаю, он поехал на поиски матери. Думаю, она, возможно, как-то связалась с ним.
Мои слова заставили шерифа замолчать на добрых десять секунд. Этого ему хватило, чтобы вновь вытереть лоб и пригладить волосы.
– Как она смогла это сделать? – наконец спросил он.
– Я предполагаю, письмом. – «Бакалея» в Хемингфорд-Хоуме служила также и почтовым отделением, куда приходили письма. – В магазине могли передать Генри письмо, когда он зашел туда за сладостями или пакетиком орешков, как он часто делает, возвращаясь из школы. Я не знаю этого наверняка, шериф, как и не знаю, почему, появляясь здесь, вы ведете себя так, будто я совершил преступление. Это не я накачал ее.
– Не надо так говорить о хорошей девочке.
– Может, и не надо, но для меня случившееся стало таким же сюрпризом, как и для Коттери, а теперь моего мальчика нет. Харлан и Салли по крайней мере знают, где сейчас их дочь.
Вновь мои слова поставили его в тупик. Достав из заднего кармана брюк маленький блокнот, он что-то записал. Убрав блокнот, спросил:
– Но вы не можете с уверенностью утверждать, что ваша жена связывалась с ним… Это вы мне говорите? Речь всего лишь о предположении?
– Генри часто вспоминал о матери после ее отъезда, а потом перестал. И сейчас я знаю, что он не появился там, куда Харлан и его жена отвезли Шеннон. – Это меня удивляло ничуть не меньше, чем шерифа Джонса… но и радовало. – И что мы получим, если сложить два и два?
– Не знаю. – Джонс хмурился. – Действительно, не знаю. Я думал, что во всем разобрался, но я ошибался и раньше, так? Да, и еще буду ошибаться. Мы все ошибаемся, вот что говорит Книга. Но, Бог свидетель, дети усложняют мне жизнь. Если ваш сын свяжется с вами, Уилфред, предложите ему вернуться домой и держаться подальше от Шеннон, пусть он и знает, где она. Она не захочет его видеть, это я гарантирую. Хорошая новость – обошлось без пожара в прериях и мы не можем арестовать его за кражу грузовика собственного отца.
– Не можете, – мрачно согласился я. – Вы не заставите меня обвинить его в чем-либо.
– Но!.. – Шериф поднял палец, напомнив мне мистера Стоппенхаузера из банка. – Тремя днями раньше, на окраине Лайм-Биска, неподалеку от места, где нашли грузовик, кто-то ограбил бакалейную лавку и заправочную станцию, с девочкой в синем чепчике на вывеске. Взяли двадцать три доллара. Сообщение об этом лежит на моем столе. Молодой парень в потрепанной ковбойской одежде, с банданой, закрывшей рот, и в надвинутой на глаза шляпе с широкими полями. За прилавком стояла мать хозяина, и грабитель пригрозил ей чем-то тяжелым. Она думала, это лом или кочерга, но кто знает? Ей за восемьдесят, и она наполовину слепа.
Теперь пришла моя очередь молчать. Меня словно оглушили. Наконец я выдавил:
– Генри уехал из школы, шериф, и, насколько помню, в тот день он был во фланелевой рубашке и вельветовых брюках. Одежду он с собой не взял, да и в любом случае ковбойской у него нет, если вы про сапоги и все такое. Нет у него и шляпы с широкими полями.
– Но он ведь мог все это украсть?
– Если вы больше ничего об этом не знаете, то лучше остановиться. Мне известно, что вы дружите с Харланом…
– Ладно, ладно, это совершенно ни при чем.
Но мы оба знали, что очень даже при чем, однако идти и дальше этой дорогой никаких причин не было. Возможно, мои восемьдесят акров не могли тягаться с четырьмя сотнями акров Харлана Коттери, но я оставался землевладельцем и налогоплательщиком и не желал, чтобы меня запугивали. На это я намекал, и шериф Джонс прекрасно меня понял.
– Мой сын не грабитель, и он не угрожает женщинам. Он так себя не ведет, потому что его не так воспитывали.
Во всяком случае, до последнего времени , вступил внутренний голос.
– Возможно, грабил бродяга, искавший способ быстренько разжиться деньгами, – пожал плечами Джонс. – Но я чувствовал, что должен об этом упомянуть, вот и упомянул. Мы не можем знать, что скажут люди, правда? Разговоры идут. Все говорят, так? Слова ничего не стоят. Для меня дело закрыто. Пусть шериф округа Лайм тревожится о том, что происходит в Лайм-Биске. Таков мой девиз, но вам следует знать: полиция Омахи приглядывает за тем местом, где находится Шеннон Коттери. Вы понимаете, на случай, если ваш сын с вами свяжется. – Он пригладил волосы и в последний раз надел шляпу. – Может, он вернется сам, никому не причинив вреда, и тогда мы сможем списать все это дело, как… ну, не знаю… как безнадежные долги.
– Отлично. Только не называйте его плохим сыном, если, конечно, не будете называть Шеннон Коттери плохой дочерью.
Судя по тому, как раздулись ноздри шерифа, мои слова ему не понравились, но развивать тему он не стал.
– Если Генри вернется и скажет, что виделся с матерью, дайте мне знать, хорошо? Она у нас числится в списке без вести пропавших. Глупо, я понимаю, но закон есть закон.
– Обязательно это сделаю.
Он кивнул и направился к своему автомобилю. Ларс сидел за рулем. Джонс его шуганул – он относился к тем, кто всегда сам водит свою машину. А я думал о молодом человеке, ограбившем лавку и заправочную станцию, и пытался убедить себя, что мой Генри никогда бы такого не сделал, даже если бы его загнали в угол. Ему не хватило бы дерзости и ловкости украсть одежду из чужого амбара или сарая. Но теперь Генри стал другим, а убийцы обучаются многому и быстро, так? Речь же идет о выживании. Я подумал, что, возможно…
Нет. Таким образом я это представлять не стану. Слишком уж неубедительно. Это мое признание, мое последнее слово и все такое, и, если не смогу написать правду, всю правду и ничего, кроме правды, какой от него прок? Кому нужно такое признание?
И все же это был он. Генри. Я видел по глазам Джонса, что он заговорил о придорожном ограблении только по одной причине: я не вилял перед ним хвостом, как ему того хотелось, но я в это поверил. Потому что знал больше, чем шериф Джонс. Генри помог отцу убить свою мать, а что в сравнении с этим кража чужой одежды или размахивание ломом перед старушкой? Сущий пустяк. И если он пошел на кражу один раз, то пойдет и второй, как только закончатся двадцать три доллара. Вероятно, в Омахе. Там его и поймают. А потом всплывет все остальное. Почти наверняка всплывет.
Вернувшись на крыльцо, я сел и закрыл лицо руками.

День сменялся днем. Я не знал, сколько их прошло, только все выдались дождливыми. Когда осенью зарядит дождь, все дела под открытым небом приходится откладывать, а у меня не было такого количества домашнего скота или приусадебных построек, чтобы заполнить все долгие часы работой под крышей. Я пытался читать, но слова не желали складываться в предложения, хотя время от времени отдельные из них просто прыгали со страницы в глаза и кричали. Убийство. Вина. Предательство. Такие вот слова.
Днями я в овчинном полушубке, защищающем от сырости и холода, просиживал на крыльце с книгой на коленях и смотрел, как дождевая вода капает с крыши. Ночами лежал без сна чуть ли не до рассвета, слушая, как стучит дождь по крыше. Словно кто-то застенчиво просил открыть дверь и пустить на ночлег. Я слишком много думал об Арлетт, которая теперь делила колодец с Эльпис. Начал представлять, что она… нет, не ожила (нервное напряжение не отпускало меня, но с ума-то я не сошел), но каким-то образом осознает происходящее. Каким-то образом наблюдает за разворачивающимися событиями из убогой могилы и получает удовольствие.
Тебе нравится, как все обернулось, Уилф?  – спросила бы она, если бы смогла (и в моем воображении спрашивала). Оно того стоило? Что скажешь? 

Примерно через неделю после визита шерифа, когда я сидел, пытаясь читать «Дом о семи фронтонах» , Арлетт пробралась мне за спину, перегнулась через плечо и постучала по моей переносице холодным, мокрым пальцем.
Я отбросил книгу на напольный вязанный крючком ковер гостиной и, вскрикнув, вскочил. Когда я это сделал, холодная подушечка пальца прошлась по уголку моего рта. Потом коснулась макушки, там, где волосы начали редеть. На этот раз я рассмеялся – нервно и зло – и наклонился, чтобы поднять книгу. При этом последовало новое прикосновение – к загривку, словно моя жена интересовалась: Теперь я завладела твоим вниманием, Уилф?  Я отступил в сторону – чтобы холодный и мокрый палец не угодил в глаз – и поднял голову. Потолок над головой изменил цвет – с него капало. Штукатурка еще не начала отслаиваться, но если бы дождь продолжился, так бы и произошло. Куски штукатурки могли даже падать на пол. Протечка обнаружилась именно над тем местом, где я всегда читал. Понятное дело. В других местах с потолком ничего не случилось, во всяком случае, пока.
Мне вспомнились слова Стоппенхаузера: Или ты хочешь мне сказать, что в ферму не надо вкладывать деньги? Не надо чинить крышу?  И его озорной взгляд. Как будто он знал. Как будто он и Арлетт были в этом заодно.
Выбрось эту глупость из головы , приказал я себе. Ты думаешь о ней, пребывающей там, внизу, и одно это уже плохо. Выели черви ей глаза? Съели насекомые ее острый язык или хотя бы затупили его? 
Я подошел к столу в углу комнаты, взял бутылку, которая на нем стояла, и налил себе добрую порцию виски. Рука дрожала, но не так чтобы сильно. Выпил виски в два глотка. Я знал, это плохо, если выпивка войдет в привычку, но не каждый вечер мужчина чувствует, как мертвая жена постукивает его по носу. Спиртное подняло мне настроение. Уверенности в себе прибавилось. Мне не требовались семьсот пятьдесят долларов по закладной, чтобы залатать крышу. Я мог это сделать одной доской после того, как закончится дождь. Конечно, латка будет выглядеть уродливо. Из-за нее дом станет напоминать, как сказала бы моя мать, лачугу. Да и ушло бы на ремонт день-два. Мне же требовалась работа на всю зиму. Тяжелая работа, способная отогнать все мысли об Арлетт на ее земляном троне, об Арлетт в джутовой сеточке для волос . Мне необходима была работа, после которой от усталости я валился бы в кровать и засыпал сразу, а не лежал, прислушиваясь к стуку дождя и гадая, не попал ли под него Генри, не кашляет ли сейчас от простуды. Иногда работа служила единственным спасением, единственным ответом.
На следующий день я поехал на грузовике в город и сделал то, о чем никогда не подумал бы, не возникни у меня необходимость одолжить тридцать пять долларов, – заложил дом за семьсот пятьдесят долларов. В конце концов мы попадаем в ловушки, которые сами же и расставляем. Я в это верю. В конце концов мы всегда попадаемся.

На той самой неделе в Омахе молодой человек в шляпе с широкими полями вошел в ломбард на Додж-стрит и купил никелированный пистолет тридцать второго калибра. Он заплатил пять долларов, несомненно, из тех, которые отобрал у полуслепой старухи, торговавшей бакалеей под вывеской с девочкой в синем чепчике. На следующий день молодой человек в надвинутой на глаза шляпе с широкими полями и в красной бандане, закрывавшей рот и нос, вошел в расположенное в Омахе отделение Первого сельскохозяйственного банка, направил пистолет на симпатичную молодую кассиршу, ее звали Рода Пенмарк, и потребовал отдать ему все деньги. Она протянула двести долларов, по большей части купюрами по одному и пять долларов, их обычно достают фермеры из нагрудных карманов комбинезонов.
Когда парень уходил, одной рукой засовывая деньги в карман брюк (он явно нервничал, поскольку несколько банкнот упали на пол), пузатый охранник – вышедший на пенсию полицейский – сказал ему:
– Сынок, ты же не хочешь этого делать.
Молодой человек выстрелил из своего пистолета тридцать второго калибра в воздух. Вокруг закричали.
– Пока еще я не хочу застрелить вас, – сказал молодой человек сквозь бандану, – но застрелю, если придется. Отойдите к этой колонне, сэр, и оставайтесь там, если хотите, чтобы все для вас хорошо кончилось. Мой друг ждет на улице, так что не дергайтесь.
Молодой человек выбежал за дверь, на ходу сдергивая бандану с лица. Охранник выждал минуту или около того, потом вышел из банка с поднятыми руками (оружия у него не было), на тот случай, если за дверью стоит кто-то еще. Никого, разумеется, не было. В Омахе знакомых у Генри не имелось, за исключением подруги, в животе которой рос ребенок.

Из денег по закладной двести долларов я взял наличными, а остальные положил на счет в банке мистера Стоппенхаузера. Поехал за покупками в магазин скобяных товаров, на лесопилку, в бакалею, где Генри мог получить письмо от матери… будь она жива и могла что-то написать. Выезжал из дома в моросящий дождь, а когда вернулся, уже шел дождь со снегом. Я разгрузил доски, стойки и кровельную дранку, покормил кур, покормил и подоил коров, разложил продукты, в основном макароны и крупы, которыми я в отсутствие Арлетт главным образом и питался. Покончив с этим, поставил на дровяную плиту кастрюлю с водой, чтобы помыться, и стянул с себя мокрую одежду. Вытащил пачку денег из нагрудного кармана, сосчитал: у меня оставалось чуть меньше ста шестидесяти долларов. Почему я взял наличными такую большую сумму? Потому что думал совсем о другом. И о чем или о ком, позвольте узнать?  Об Арлетт и Генри, разумеется. В эти дождливые дни я практически все время думал только о них.
Я знал, что иметь при себе столько денег – идея не из лучших. Их следовало положить в банк, где мог бы набежать небольшой процент (гораздо меньше того, что мне предстояло выплачивать по закладной), пока я раздумывал, как наилучшим образом ими распорядиться. Но раз уж я их взял, предстояло спрятать их в безопасном месте.
Вспомнилась коробка с вульгарной красной шляпой. Там она хранила свою заначку: эти сорок долларов пролежали в коробке бог знает сколько времени, и ничего с ними не случилось. Мои деньги под лентой не уместились бы, и я подумал, что просто суну их в шляпу, где они и останутся до моей следующей поездки в город.
Я прошел в спальню – в чем мать родила – и открыл дверцу стенного шкафа. Отодвинул коробку с белой церковной шляпой Арлетт, потом потянулся ко второй. Я тогда задвинул ее подальше на полку, и мне пришлось встать на цыпочки, чтобы дотянуться до нее. Коробку охватывала эластичная лента. Я засунул под нее палец, чтобы потянуть на себя, и тут же понял, что коробка слишком тяжелая, словно вместо шляпы там теперь лежал кирпич. И еще возникло странное ощущение: казалось, руку обдало ледяной водой. А в следующее мгновение холод сменился жаром. Это была боль, такая сильная, что все мышцы руки парализовало. Я отшатнулся, закричав от изумления и боли, роняя купюры. Мой палец прилип к эластичной ленте, так что я потащил за собой всю коробку. На ней сидела большая серая крыса, которая казалась мне знакомой.
Вы можете сказать: Уилф, одна крыса ничем не отличается от другой, – и я мог бы с вами согласиться, но эту крысу я знал. Разве я не видел, как она убегала от меня с коровьим соском, который торчал из ее пасти, как окурок сигары?
Коробка для шляпы отцепилась от моей руки, и крыса свалилась на пол. Будь у меня время подумать, она бы удрала и на этот раз, но здравомыслие заблокировалось болью, удивлением и ужасом, которые, полагаю, испытал бы любой человек, глядя, как из него хлещет кровь. Напрочь забыв, что я совершенно голый, как в момент появления на свет божий, я просто опустил правую ногу на крысу. Услышал, как хрустнули кости и расплющилось ее тело. Кровь и раздавленные внутренности полезли из-под хвоста и обдали мою левую лодыжку теплом. Крыса пыталась извернуться, чтобы укусить вновь. Я видел оскаленные передние зубы, но до меня она дотянуться не могла. Не дотягивалась, пока моя нога твердо стояла на ее спине. Поэтому убирать ногу я не собирался. Наоборот, еще сильнее вдавил в пол, прижимая укушенную руку к груди и чувствуя, как теплая кровь смачивает густую поросль волос. Крыса извивалась и дергалась, словно уж. Кровь хлынула из пасти. Глаза вылезли из орбит.
Я долго давил ногой на умирающую крысу. Внутренности уже превратились в кровавую пульпу, но крыса все равно дергалась и пыталась меня укусить. Наконец затихла. Но я простоял так еще долгую минуту, желая убедиться, что она не изображает опоссума  (крыса, изображающая опоссума, – ха!), и лишь удостоверившись, что она мертва, захромал на кухню, оставляя кровавые следы и думая почему-то об оракуле, предупредившем Пелия  остерегаться мужчину в одной сандалии. Но я был не Ясоном, а обычным фермером, наполовину рехнувшимся от боли и изумления, фермером, похоже, обреченным марать кровью место, где спал .
Сунув руку под ледяную воду, текущую из колонки, я услышал, как кто-то твердит: Хватит, хватит, хватит . Говорил это я сам и знал это, но слышал голос глубокого старика, которому осталось только одно: молить о пощаде.

Я помню остаток той ночи, но смутно, словно смотрю на фотографии в старом, заплесневелом альбоме. Крыса прокусила мне перепонку между большим и указательным пальцами левой руки – ужасная рана, но в определенном смысле мне повезло. Если бы она куснула палец, который я подсунул под эластичную ленту, то могла просто его отхватить. Я это понял, когда вернулся в спальню, поднял моего противника за хвост (правой рукой, левая онемела, и любое движение пальцев вызывало боль). При длине как минимум два фута, весила крыса никак не меньше шести фунтов.
Тогда это не та крыса, которая ускользнула по трубе , слышу я ваш голос. Не могла быть той . Но речь именно о ней, можете поверить. Никаких отличительных признаков я не видел, скажем, полоски белой шерсти или откушенного уха, но мог точно сказать: именно эта крыса покалечила Ахелою. И точно так же я знал, что в стенном шкафу и на шляпной коробке она оказалась не случайно.
Держа за хвост, я отнес ее на кухню и бросил в ведро для золы. Потом выкинул на помойку. Вышел голым под проливной дождь, но не заметил этого. Чувствовал только боль в левой руке, такую сильную, что она грозила забить все мысли.
Вернувшись в дом, снял с крючка пыльник (это удалось мне с трудом), кое-как надел его и вновь вышел во двор, на этот раз направившись в амбар. Смазал укушенную руку мазью Роули. Она уберегла от заражения Ахелою и могла точно так же спасти мою руку. Я собрался уходить, когда вдруг вспомнил, каким образом крысе удалось убежать от меня в прошлый раз. Труба! Я пошел к ней, наклонился, ожидая увидеть, что цементная пробка прогрызена насквозь или ее нет вообще, но там все было в порядке. Даже шестифунтовым крысам с огромными зубами не справиться с цементом. Само возникновение такой мысли показывает, в каком я был состоянии. На мгновение мне удалось посмотреть на себя со стороны: мужчина в расстегнутом пыльнике на голое тело, с окровавленными волосами на груди, животе и лобке, с прокушенной левой рукой, на которой поблескивал толстый слой коровьей мази, по цвету напоминавшей сопли, и с выпученными глазами. Совсем как у крысы после того, как я наступил на нее.
Это не та крыса , сказал я себе. Та крыса, что укусила Ахелою, мертва и лежит в трубе или на коленях Арлетт .
Но я знал, что крыса та самая. Знал это тогда и знаю теперь.
Та самая.
В спальне я опустился на колени и стал подбирать перепачканные кровью деньги. Подбирал долго, одной рукой. Один раз ударился прокушенной рукой о край кровати и взвыл от боли. Увидел свежую кровь, проступившую сквозь мазь и окрасившую ее в розовый цвет. Я положил деньги на комод, даже не прикрыв книгой или одной из декоративных тарелок Арлетт. Потом не мог вспомнить, почему так стремился спрятать их. Коробку с красной шляпой я пинком отправил в стенной шкаф и захлопнул дверцу. Она могла там оставаться до скончания веков, больше прикасаться к ней я не собирался.

Любой, кому когда-то принадлежала ферма или кто работал на ней, скажет вам, что несчастные случаи там – не редкость, а потому у фермеров все наготове. Большой моток бинта лежал в шкафчике у колонки на кухне. Арлетт всегда называла этот шкафчик «гиблое место». Я уже доставал бинт, когда заметил пар, поднимавшийся над кастрюлей с водой, которая стояла на плите. Эту кастрюлю я поставил на плиту, собираясь помыться, когда и представить не мог той чудовищной боли, от которой теперь страдал. Мне пришло в голову, что мыльная вода пойдет на пользу моей руке. Боль не стала бы сильнее, а вот погружение в воду могло очистить рану. Я ошибся и по части первого, и по части второго, но откуда я мог это знать? Даже годы спустя эта мысль представляется мне здравой. Полагаю, все обернулось бы к лучшему, если бы меня укусила обыкновенная крыса.
Взяв в правую руку черпак, я наполнил таз горячей водой (о том, чтобы наклонить кастрюлю и перелить воду, не могло быть и речи), потом добавил кусок хозяйственного мыла Арлетт. Как выяснилось, последний кусок. Мужчина, не привыкший вести домашнее хозяйство, многое упускает из виду. Бросил туда и тряпку. Потом пошел в спальню, вновь опустился на колени. Принялся оттирать кровь и кишки крысы. Все время вспоминал (естественно) о том, как отчищал кровь в этой чертовой спальне в прошлый раз. Тогда по крайней мере этот ужас со мной делил Генри. Теперь, работая в одиночку и мучаясь от боли, я страдал куда сильнее. Моя тень металась и прыгала по стене, вызывая мысли о Квазимодо из «Собора Парижской Богоматери» Виктора Гюго.
Почти закончив работу, я остановился и склонил голову. Дыхание перехватило, глаза широко раскрылись, сердце, казалось, стучало в укушенной левой руке. Я услышал скребущий звук, который словно шел отовсюду. Со всех сторон ко мне сбегались крысы, коготки которых скребли по дереву. На мгновение у меня не возникло никаких сомнений в том, что так и есть. Ко мне устремились крысы из колодца. Ее  верные посланцы. Каким-то образом они нашли путь на поверхность. Та, что сидела на коробке с красной шляпой, оказалась лишь первой и самой храброй. Они проникли в дом, они сидели в стенах и в самом скором времени намеревались покинуть свое убежище и наброситься на меня. Так Арлетт отомстила бы мне. Я услышу ее смех, когда они будут рвать меня на куски.
Ветер, прибавив силы, тряхнул дом и завыл под карнизами. Скребущий звук усилился, потом чуть ослабел вместе с ветром. Безмерное облегчение охватило меня, я даже забыл про боль (пусть всего на несколько секунд). Это не крысы, а ледяной дождь. С наступлением темноты температура заметно упала, и капли замерзали на лету. Я вновь принялся оттирать пол.
Когда закончил, вылил кровавую воду через ограждение крыльца, пошел в сарай, чтобы наложить на руку свежую мазь. Теперь, когда рана полностью очистилась, я видел, что перепонка между большим и указательным пальцами разорвана в трех местах, которые выглядели, будто сержантские нашивки. Большой палец висел как неприкаянный: вероятно, крысиные зубы перегрызли какой-то важный кабель, соединяющий его с рукой. Я замазал рану и поплелся в дом, думая: Болит, конечно, но теперь она хотя бы чистая. Ахелоя поправилась, значит, я тоже поправлюсь. Все хорошо . Я попытался представить, как защитные силы моего организма мобилизуются и прибывают к месту укуса, этакие крохотные пожарные в красных шлемах и длинных брезентовых плащах.
На нижней полке «гиблого места» я нашел пузырек с таблетками, завернутый в кусок шелка, оторванный от женской комбинации. Пузырек попал в наш дом из «Аптечного магазина Хемингфорд-Хоума». На этикетке я прочитал надпись печатными буквами, сделанную перьевой ручкой:
«АРЛЕТТ ДЖЕЙМС. Таблетки по 1 или 2 перед сном при месячных».
Я сунул в рот три, запив большим глотком виски. Не знаю, что было в этих таблетках – может, и морфий, – но они помогли. Боль не исчезла, но теперь составляла неотъемлемую часть Уилфреда Джеймса, обретающегося на каком-то другом уровне реальности. В голове гудело, потолок начал медленно вращаться надо мной, образ миниатюрных пожарных, спешащих потушить пожар инфекции, прежде чем она укоренится, стал более отчетливым. Ветер вновь набрал силу, постоянная барабанная дробь ледяных капель еще больше напоминала звук скребущих коготков крыс, но теперь-то я знал, что это за звук. Думаю, я даже воскликнул: «Я все знаю, Арлетт. Тебе меня не одурачить!»
Сознание уходило, связь с реальностью истончалась, и я понимал, что, возможно, ухожу навсегда: сочетание шока, спиртного и морфия могло оборвать мою жизнь. И меня найдут в холодном фермерском доме, с сине-серой кожей, прокушенной рукой, покоящейся на животе. Картина эта меня не испугала, наоборот – принесла умиротворенность.
Пока я спал, ледяной дождь перешел в снег.

Когда я проснулся на следующее утро, дом выстудило, как могилу, а левая кисть раздулась, увеличившись в размере в два раза. Кожа вокруг укуса стала пепельно-серой, три пальца – тускло-розовыми, а к концу дня – красными. Прикосновение к кисти в любом месте, кроме мизинца, вызывало дикую боль. Тем не менее я как мог туго замотал кисть, и пульсирующая боль чуть утихла. Я разжег кухонную печь. Для однорукого работа оказалась не из легких, но я справился. Потом подсел поближе, пытаясь согреться. Все тело пронзал холод, но только не укушенную кисть. Она горела. И еще пульсировала, как перчатка с залезшей в нее крысой.
Во второй половине дня у меня подскочила температура, а рука так сильно раздулась, что пришлось ослабить повязку. Я кричал от боли, когда это делал. Мне требовался врач, а снег валил все сильнее. Я не смог бы добраться до Коттери, не говоря уж о Хемингфорд-Хоуме. Даже если бы день выдался ясным и сухим, я сомневался, что одной рукой сумел бы завести двигатель грузовика. Я сидел на кухне, подкладывал дрова в печь, пока она не заревела, как дракон. То потея от жары, то дрожа от холода, я прижимал завязанную, раздутую руку к груди и вспоминал, как добрая миссис Макреди оглядывала мой замусоренный, не такой уж уютный двор. У вас есть телефон, мистер Джеймс? Я вижу, что нет .
Нет. Телефона у меня не было. Я остался в полном одиночестве на ферме, ради которой убил, и не мог вызвать помощь. Я видел, как кожа все больше краснела над повязкой: на запястье, полном вен, которые могли разнести отраву по всему телу. Пожарные не справились. Я думал перетянуть запястье жгутом – убить левую кисть, чтобы спастись самому, или даже ампутировать ее топором, которым мы рубили щепки на растопку да иногда обезглавливали кур. И то, и другое представлялось оправданным, но для этого требовалось затратить очень уж много усилий. Так что я лишь дотащился до «гиблого места» за таблетками Арлетт. Вновь принял три, на этот раз запив холодной водой – горло горело, – и вернулся к печи. Меня ждала смерть от крысиного укуса. Я это знал и смирился с этим. Смерть от укусов животных и заражения – обычное дело, таких случаев полно. Если бы боль стала совершенно невыносимой, я бы сразу проглотил все оставшиеся таблетки. Удержало меня от этого только одно – помимо страха смерти, который, как я полагаю, свойственен нам всем, в той или иной степени, – шанс, что кто-то может прийти: Харлан, или шериф Джонс, или добрая миссис Макреди. Мог заявиться даже адвокат Лестер, чтобы вновь донимать меня злополучными ста акрами.
Но больше всего я надеялся на возвращение Генри. Он, правда, не вернулся.
Кто пришел, так это Арлетт.

Вы, возможно, задавались вопросом, как я узнал о пистолете, который Генри купил в ломбарде на Додж-стрит, и ограблении банка на Джефферсон-сквер. Если задавались, то скорее всего ответили на него сами: между 1922 и 1930 годами прошло немало времени; вполне достаточно, чтобы выудить все подробности в библиотеке, из соответствующих номеров издававшейся в Омахе ежедневной газеты «Уорлд гералд» .
Разумеется, я просматривал  газеты. И писал тем, кто встречал моего сына и его беременную подружку на их коротком и гибельном пути из Небраски в Неваду. В большинстве своем эти люди мне отвечали, с готовностью сообщая разные мелочи. Такой подход к расследованию логичен, и, несомненно, вы сочтете его правильным. Но письма эти я написал гораздо позднее, после того, как покинул ферму, и ответы лишь подтвердили то, что я уже знал.
Уже?  – переспросите вы, и на это я отвечу просто: «Да. Уже. И знал не после того, как все произошло, а до того, во всяком случае, часть. Последнюю часть».
Как? Ответ прост. Мне рассказала моя мертвая жена.
Вы, разумеется, не верите. Я понимаю. Любой здравомыслящий человек не поверит. В моих силах только одно – рассказать об этом в моем признании, это мои последние слова, и все, что я тут пишу, – правда, от первого до последнего слова.

Я проснулся у печи следующим вечером (или еще через сутки; после того как поднялась температура, я потерял счет времени) и вновь услышал, как кто-то шуршит и скребется. Поначалу предположил, что это все тот же ледяной дождь, но когда поднялся, чтобы отломить кусок от засыхающего батона, который лежал на столешнице, увидел оранжевую закатную полоску на горизонте и сверкавшую в небе Венеру. Буря закончилась, но странные звуки становились все громче, только доносились не от стен, а с заднего крыльца.
Защелка двери пришла в движение. Сначала она только дрожала, словно руке, которая пыталась ее повернуть, не хватало для этого силы, потом это прекратилось, и я решил, что мне все привиделось, но тут защелка поднялась над скобой и дверь открылась с холодным дуновением ветра. На крыльце стояла моя жена. Все в той же джутовой сетке для волос, но теперь припорошенной снегом. Должно быть, она проделала медленное и мучительное путешествие от того места, где ей следовало упокоиться. Лицо наполовину разложилось, нижняя челюсть сместилась в одну сторону, клоунская ухмылка стала еще шире. Многозначительная ухмылка, почему бы и нет? Мертвые знают все.
Ее окружала придворная свита. Это они каким-то образом вытащили ее из колодца. Это они удерживали ее на ногах. Без них она оставалась бы призраком, злобным, но беспомощным. Но они оживили ее. Арлетт была их королевой и при этом их марионеткой. Она прошла в кухню, и ее жуткая походка никоим образом не напоминала ходьбу. Крысы окружали ее плотным кольцом, одни смотрели на нее с любовью, другие – на меня с ненавистью. Покачиваясь, она обошла кухню, заново знакомясь со своими прежними владениями, при этом с ее платья падали на пол комья земли (стеганое одеяло и покрывало отсутствовали), а голова моталась из стороны в сторону на перерезанной шее. Один раз голова даже откинулась назад до самых лопаток, прежде чем подняться с тихим и чмокающим звуком.
Наконец взгляд ее затуманенных глаз добрался до меня. Я попятился в угол, где стоял ящик для дров, теперь практически пустой.
– Оставь меня в покое, – прошептал я. – Тебя здесь нет. Ты в колодце и не можешь выбраться оттуда, даже если и не умерла.
В горле у нее что-то булькнуло, словно она подавилась густой подливой, и она продолжила движение, реальная до такой степени, что отбрасывала тень. И я ощущал запах разлагающейся плоти женщины, которая в порыве страсти иногда просовывала свой язык мне в рот. Она была здесь. Настоящая. Как и ее королевская свита. Я чувствовал, как крысы бегают по моим ногам, щекочут лодыжки усиками, обнюхивают мои кальсоны.
Упершись пятками в ящик для дров, я попытался отклониться назад, чтобы увеличить расстояние между собой и приближавшимся трупом, потерял равновесие и уселся в ящик. Ударившись воспаленной и раздувшейся рукой, едва ощутил боль. Арлетт наклонилась надо мной, и ее голова… качнулась . Плоть отделилась от костей, и ее лицо свесилось вниз, будто нарисованное на воздушном шарике. Крыса забралась на стенку ящика для дров, спрыгнула мне на живот, перебежала на грудь, понюхала кожу под подбородком. Я чувствовал, как другие шебуршат под моими согнутыми коленями. Но они меня не кусали. Все ограничилось одним укусом.
Арлетт наклонилась надо мной. Ее запах разил наповал, как и перекошенная ухмылка от уха до уха… Я вижу ее и сейчас, когда пишу эти строки. Я приказал себе – умри, но сердце продолжало биться. Ее висящее лицо скользнуло к моему. Я чувствовал, как моя щетина срывает частички кожи с ее лица, слышал, как ее сломанная челюсть скрипит, будто обледеневшая ветка. Потом ее ледяные губы прижались к моему горячему от температуры уху, и она принялась нашептывать мне секреты, которые могла знать только мертвая женщина. Я закричал. Пообещал покончить с собой и занять ее место в аду, если она замолчит. Но она не замолчала. Не желала замолкать. Мертвые не замолкают.
Теперь я это точно знаю.

Убежав из Первого сельскохозяйственного банка с двумя сотнями долларов в кармане (или, скорее, со ста пятьюдесятью – часть купюр рассыпалась по полу, вы помните), Генри на какое-то время исчез. Как говорят преступники – «залег на дно». Я вспоминаю об этом не без гордости. Думал, его поймают сразу после того, как он появится в городе, а он оказался не так прост. Влюбленный, доведенный до отчаяния, мучимый чувством вины и пребывавший в ужасе от преступления, которое мы с ним совершили… и несмотря на все эти факторы, отвлекавшие внимание (несмотря на их разъедавшее влияние), мой сын продемонстрировал храбрость, ум и даже в определенной степени благородство. Мысль об этом гнетет меня больше всего. Я до сих пор скорблю о его потерянной жизни (о трех жизнях, я не могу забыть и о бедной беременной Шеннон Коттери), и меня не отпускает чувство стыда, ведь это я привел его к погибели, совсем как теленка с веревкой на шее на заклание.
Арлетт показала мне лачугу, в которой он затаился, и велосипед, прислоненный к стене: на украденные деньги он прежде всего купил велосипед. Тогда я не смог бы сказать вам, где находилось его убежище, но в последующие годы определил местоположение лачуги и даже побывал в этом придорожном сарае с выцветшей рекламой колы «Королевская корона», нарисованной на стене. Сарай находился в нескольких милях от западной окраины Омахи и неподалеку от «Мальчишеского города» , начавшего работу годом раньше. Одна комната, одно окно, никакой печи. Генри замаскировал велосипед сеном и травой и принялся строить планы. Через неделю или чуть больше после ограбления Первого сельскохозяйственного банка – к тому времени интерес полиции к этому достаточно мелкому правонарушению в значительной степени угас – он начал ездить на велосипеде в Омаху.
Тупой парень сразу направился бы к католическому дому при монастыре Святой Евсевии, где его тут же схватили бы копы Омахи (шериф Джонс не сомневался, что так и будет), но Генри Фриман Джеймс оказался умнее. Он выяснил, где находится католический дом, но не приближался к нему. Вместо этого поискал ближайший магазин, где продавались сладости и газировка. Он предположил, что девушки будут посещать его, если предоставится такая возможность (при условии, что благодаря хорошему поведению им разрешат покидать территорию католического дома, а в сумочках найдутся деньги). И хотя обитательницы католического дома не носили особую форму, вычислить их не составляло труда: просторные платья, взгляд в пол и поведение, то кокетливое, то пугливое. И конечно же, бросались в глаза девицы с большим животом и без обручального кольца.
Тупой парень попытался бы завести разговор с одной из этих блудливых дочерей Евы прямо у прилавка с газировкой, привлекая к себе ненужное внимание. Генри же занял позицию рядом с проулком между магазином сладостей и галантереей, он сидел на ящике, читая газету, а велосипед стоял у бордюрного камня. Он поджидал девушку, более рисковую, чем те, кто приходил в магазин только за газировкой и мороженым, чтобы потом вернуться к сестрам. Он поджидал курящую девушку. И на третий день его дежурства у проулка такая девушка появилась.
Со временем я ее нашел и поговорил с ней. Для этого не пришлось демонстрировать способность супердетектива. Я уверен, Омаха показалась Шеннон и Генри мегаполисом, но в 1922 году это был не такой уж большой город даже по меркам Среднего Запада, он только мечтал о статусе мегаполиса. Виктория Холлет теперь уважаемая дама с тремя детьми, но осенью 1922 года она была Викторией Стивенсон: молодой, любопытной, бунтующей, на седьмом месяце беременности и души не чающей в «Суит кэпорелс» . Она с радостью взяла сигарету, когда Генри предложил ей.
– Возьми еще парочку на потом, – добавил он.
Она рассмеялась:
– Надо быть сумасшедшей, чтобы это сделать. Сестры проверяют наши сумочки и выворачивают карманы, когда мы возвращаемся. Мне придется прожевать три пластинки «Черного Джека» , чтобы отбить запах даже одной сигареты. – Она похлопала себя по животу, весело и демонстративно. – У меня проблема, как ты сам видишь. Плохая девочка! Мой кавалер сбежал. Плохой мальчик, но всем на это наплевать! Зато этот франт упек меня в тюрьму, где надзирателями пингвины…
– Я тебя не понимаю.
– Ну что тут непонятного! Франт – это мой отец! А пингвинами мы называем сестер. – Она рассмеялась. – Вижу, ты просто деревенщина. Ничего не соображаешь. А тюрьма, где я отбываю срок, называется…
– Монастырь Святой Евсевии.
– Вот теперь голова у тебя заработала, Джексон. – Она затянулась, прищурилась. – Слушай, а ведь я знаю, кто ты. Бойфренд Шен Коттери.
– Дайте этой девушке куклу Кьюпи ! – улыбнулся Хэнк.
– Что ж, на твоем месте я бы не подходила к нашему заведению ближе чем на два квартала. У копов есть твои приметы. – Она снова рассмеялась. – Твои и еще полдюжины других парней, но ни один из них не похож на такого зеленоглазого деревенского парня, как ты. И никто из девушек не сравнится красотой с Шеннон. Она настоящая королева Шебы. Да уж!
– Как ты думаешь, почему я здесь?
– Ума не приложу… Почему ты здесь?
– Мне надо с ней связаться, но я не хочу, чтобы меня поймали. Я дам тебе два бакса, если ты передашь ей записку.
Глаза Виктории широко раскрылись.
– Дружище, за два бакса я пронесу под мышкой горн и передам записку кому угодно.
– И еще два, если ты будешь держать рот на замке. Сейчас и после.
– За это платить не обязательно. – Виктория покачала головой. – Я только порадуюсь, если удастся посадить в лужу этих наисвятейших сук. Знаешь, они шлепают нас по рукам, если за обедом мы пытаемся взять лишний рогалик! Поступают прямо-таки как с Гулливером Твистом .
Он дал Виктории записку, и та отнесла ее Шеннон. Записка лежала в дорожной сумке с вещами, когда полиция наконец-то нашла Шеннон и Генри в Элко, штат Невада, и у меня есть полицейская копия этой записки. Но Арлетт пересказала мне ее содержание гораздо раньше, и текст совпал слово в слово.
«Я буду ждать тебя от полуночи до рассвета за твоим домом в течение двух недель, – писал Генри. – Если ты не покажешься, я буду знать, что между нами все кончено. Я вернусь в Хемингфорд-Хоум и больше никогда тебя не потревожу, хотя любить буду вечно. Мы молоды, но сможем солгать насчет нашего возраста и начать новую жизнь в другом месте (в Калифорнии). У меня есть немного денег, и я знаю, где взять еще. Виктория найдет меня, если ты захочешь передать мне записку, но сделать это можно будет только один раз. Больше – опасно. Генри».
Я предполагаю, что Харлан и Салли Коттери видели эту записку. Если так, они знали, что свое имя мой сын обвел сердечком. Я задаюсь вопросом: может, именно это убедило Шеннон? Я задаюсь и другим вопросом: а требовалось ли ее убеждать? Возможно, она больше всего хотела, чтобы ребенок (которого она уже любила) остался с ней и на законных основаниях. Но этих вопросов Арлетт не коснулась, рассказывая историю своим жутким, тихим голосом. Возможно, на Шеннон ей было наплевать.

После разговора с Викторией Генри приходил к проулку у магазина сладостей каждый день. Я уверен, он понимал, что вместо Виктории могли явиться копы, но чувствовал: выбора у него нет. На третий день Виктория наконец-то пришла. «Шен ответила сразу же, но я не могла сообщить раньше. В дыре, которую кое-кому хватает наглости называть музыкальной комнатой, нашли чью-то сигарету, и пингвины вышли на тропу войны».
Генри протянул руку за запиской, и Виктория отдала ее в обмен на сигарету. Записка состояла из четырех слов: «Завтра. В два часа ночи».
Генри обнял Викторию и поцеловал. Она радостно рассмеялась, ее глаза сверкали.
– Господи! Ну почему некоторым девчонкам так везет?!
Им, несомненно, везет. Но если принять во внимание, что в итоге Виктория вышла замуж, у нее трое детей и красивый дом на Кленовой улице в лучшей части Омахи, а Шеннон Коттери не пережила проклятия того года… так кому из них, по-вашему, улыбнулась удача?

«У меня есть немного денег, и я знаю, где взять еще», – написал Генри, и он знал. Спустя считаные часы после поцелуя с бойкой Викторией (она сообщила Шеннон: «Он там будет со свадебными колоколами») молодой человек в шляпе с широкими полями и бандане, закрывавшей рот и нос, ограбил Первый национальный банк Омахи. На этот раз добыча налетчика составила восемьсот долларов – приличный куш. Но на сей раз охранник оказался более молодым и более ответственно отнесся к своим обязанностям, что создало определенные трудности. Грабителю пришлось выстрелить ему в ногу, чтобы ретироваться с деньгами. Чарльз Грайнер выжил, но рана вызвала заражение (в этом я могу ему посочувствовать), и ногу пришлось ампутировать. Когда осенью 1925 года я встретился с ним в доме его родителей, к случившемуся он относился философски.
– Мне повезло, что я вообще выжил. Когда наложили жгут на мою ногу, я лежал в луже крови глубиной в дюйм. Готов спорить, докторам пришлось использовать целую коробку «Дрефта», чтобы отмыть кровь.
Когда я попытался извиниться за сына, он отмахнулся:
– Зря я вообще подошел к нему. Шляпу он надвинул на лоб, бандана закрывала рот и нос, но глаза я видел хорошо. Мне следовало понять, что он выстрелит не задумываясь, а у меня нет шансов вытащить оружие. Все это читалось в его глазах. Но я тогда был молодым. Теперь я старше. А вашему сыну стать старше не удалось. Я сочувствую вашей утрате.

* * *

После этого ограбления Генри располагал достаточной суммой, чтобы купить автомобиль – хороший автомобиль, надежный, для дальних поездок, – но устоял перед искушением. (Написав это, я вновь испытываю чувство гордости – не такое уж сильное, но не вызывающее сомнений.) Мальчишка, который выглядит так, словно начал бриться одной или двумя неделями раньше, может купить почти новый «олдсмобил»? Конечно же, представители закона заинтересуются им.
Поэтому вместо того, чтобы купить автомобиль, Генри его украл. Опять остановил выбор не на хорошей машине, а на неприметной модели «форд»-купе. Именно этот автомобиль он припарковал за католическим домом при монастыре Святой Евсевии. Именно в него села Шеннон, выскользнув из своей комнаты и прокравшись вниз с дорожной сумкой в руке. Она вылезла через окно в ванной, которая примыкала к кухне. У них было время на один-единственный поцелуй – Арлетт мне этого не рассказала, но мое воображение это нарисовало, – а потом Генри направил «форд» на запад. К рассвету они уже катили по автостраде Омаха – Линкольн. Проехали мимо его старого дома – и ее тоже – около трех пополудни. Возможно, посмотрели в этом направлении, но я сомневаюсь, чтобы Генри сбросил скорость. Он не хотел останавливаться на ночь в тех местах, где их могли узнать.
Так началась их бродячая жизнь.
Арлетт нашептала мне об этой жизни больше, чем я хотел знать, но у меня так щемит сердце, что я могу описать только самые общие моменты. Если вы хотите знать подробности, напишите в Общественную библиотеку Омахи. За скромную плату вам пришлют гектографические копии статей о «влюбленных бандитах», как их стали называть (и как они называли себя сами). Вы, возможно, сможете найти какие-то истории и в подшивке вашей ежедневной газеты, если живете не в Омахе: финал этой истории оказался таким душещипательным, что получил общенациональную известность.
Красавчик Хэнк и Прелестная Шеннон – так окрестила их «Уорлд гералд». На фотоснимках они выглядят невероятно молодыми (и, разумеется, такими они и были). Я не хотел смотреть на эти фотографии, но смотрел. Крысы могут кусать по-разному, не правда ли?
У украденного автомобиля лопнула шина среди песчаных холмов Небраски. Двое мужчин шли по дороге, когда Генри ставил запаску. Один выхватил обрез, висевший у него на особой перевязи под пальто – в годы освоения Дикого Запада такой называли бандитским гвоздодером, – и направил на влюбленных беглецов. У Генри не было шанса достать пистолет. Оружие лежало в кармане, и, попытайся мой сын сунуть туда руку, его бы убили. Вот так грабителя ограбили. Под холодным осенним небом Генри и Шеннон рука в руке дошли до ближайшего фермерского дома, а когда фермер открыл дверь и спросил, чем он может помочь, Генри нацелил пистолет ему в грудь и ответил, что ему нужен автомобиль и деньги.
Девушка, которая сопровождала его, сообщил фермер репортеру, стояла на крыльце и смотрела в другую сторону. По словам фермера, ему показалось, что она плакала. Он сказал, что ему стало ее жалко, поскольку она была такая миленькая, и беременная, как старушка, живущая в башмаке , и путешествовала с молодым бандитом, что не могло привести ни к чему хорошему.
«Она пыталась остановить его? – спросил репортер. – Пыталась отговорить от ограбления?»
Фермер ответил, что нет. Она просто стояла, повернувшись спиной, словно думала: раз она ничего не видит, значит, ничего и не происходит. Старую колымагу фермера нашли около железнодорожной станции в Маккуке с запиской на сиденье:

Мы возвращаем ваш автомобиль. Вышлем украденные деньги, как только сможем. Мы взяли их у вас только потому, что попали в критическую ситуацию. Искренне ваши, влюбленные бандиты .

Кто придумал такую подпись? Вероятно, Шеннон, потому что записку написала она. Они не хотели подписываться настоящими именами, но именно так рождаются легенды.
Через день или два ограбили Земельный банк в Арапахоу, штат Колорадо. Грабитель – в низко надвинутой шляпе с широкими полями и бандане, закрывающей рот и нос, – действовал в одиночку. Ему досталось меньше ста долларов, и он уехал на «хапмобиле», украденном в Маккуке. На следующий день в Первом банке Кайенн-Уэллса (единственном банке в этом городке) к молодому человеку присоединилась молодая женщина. Лицо скрывала бандана, но скрыть беременность не представлялось возможным. Добыча составила четыреста долларов, и они уехали из города на большой скорости, направившись на запад. Дорогу в Денвер перегородила полиция, но Генри вновь продемонстрировал смекалку, и удача их не оставила. Покинув Кайенн-Уэллс, они повернули на юг и поехали проселками и коровьими тропами.
Неделей позже молодая пара, Гарри и Сьюзан Фриман, сели на поезд до Сан-Франциско в Колорадо-Спрингс. Почему они внезапно вышли в Гранд-Джанкшен, я не знаю, а Арлетт мне не сказала. Вероятно, что-то их насторожило. Мне только известно, что они ограбили банк и там, и еще один в Огдене, штат Юта. Наверное, так копили деньги на новую жизнь. И в Огдене, когда какой-то мужчина попытался остановить Генри на выходе из банка, Генри выстрелил ему в грудь. Мужчина все равно уцепился за Генри, и Шеннон столкнула его с гранитных ступеней. Они скрылись. Тот мужчина через два дня умер в больнице. Влюбленные бандиты стали убийцами. В Юте признанных виновными в убийстве вешали.
Все это началось до Дня благодарения  и продолжилось после праздника. Полиция к западу от Скалистых гор, приведенная в боевую готовность, располагала приметами Генри и Шеннон. На тот момент меня то ли уже укусила крыса, спрятавшаяся в стенном шкафу – я так думаю, – то ли еще собиралась укусить. Арлетт сказала мне, что они мертвы, но на самом деле это было не так – когда она и ее свита нанесли мне визит, они еще не умерли. Она и солгала, и предрекла. Для меня ее ложь и пророчество слиты воедино.

Их предпоследней остановкой стал город Дит, штат Невада. День выдался холодным – был конец ноября или начало декабря. С белесого неба посыпал снег. Они хотели съесть яичницу и выпить кофе в единственном придорожном кафе Дита, но удача практически оставила их. За прилавком стоял уроженец Элкхорна, что в штате Небраска, и хотя он много лет не появлялся в родном городе, мать по-прежнему раз в месяц пересылала ему все номера «Уорлд гералд». Последнюю посылку он получил несколькими днями раньше и узнал «влюбленных бандитов» из Омахи, которые устроились в одной из кабинок его кафе.
И вот вместо того, чтобы позвонить в полицию (или в службу безопасности соседней шахты по добыче медной руды, тогда охрана сработала бы куда эффективнее), повар-раздатчик решил совершить арест сам. Достал из-под прилавка старый ржавый ковбойский револьвер, наставил на них и приказал, как принято в вестернах, поднять руки. Генри ничего такого не сделал. Выскользнул из кабинки и направился к этому парню со словами: «Не делай этого, друг мой, мы не собираемся причинять тебе вреда, мы расплатимся и уйдем».
Повар-раздатчик нажал на спусковой крючок, но старый револьвер дал осечку. Генри отобрал его, откинул цилиндр и рассмеялся.
– Хорошие новости! – сказал он Шеннон. – Патроны от времени позеленели.
Он положил два доллара на прилавок – за еду, – а потом допустил чудовищную ошибку. До этого дня я уверен, что при любых раскладах все закончилось бы для них плачевно, но все равно мне хочется крикнуть ему через пропасть прошедших лет: Не оставляй заряженное оружие! Не делай этого, сынок! Зеленые или нет, положи патроны в карман!  Но время могут преодолевать только голоса мертвых. Теперь я это знаю по собственному опыту.
И когда они уходили (рука в руке , прошептала Арлетт в мое горящее ухо), повар-раздатчик схватил брошенный на прилавок старый револьвер, поднял, держа обеими руками, и вновь нажал на спусковой крючок. На этот раз револьвер выстрелил. Вероятно, мужчина целился в Генри, но пуля попала в поясницу Шеннон Коттери. Она закричала и стала падать через порог на снег. Генри поймал ее, прежде чем она свалилась на землю, и помог добраться до их последнего автомобиля, еще одного украденного «форда». Повар-раздатчик выстрелил в них через окно, и тут старый револьвер разорвался. Кусок металла вышиб мужчине левый глаз. Я об этом не сожалел. В отличие от Чарльза Грайнера я не из тех, кто прощает.
У тяжело раненной, может, уже умирающей Шеннон начались роды, когда Генри гнал сквозь усиливающийся снег к Элко, городу, расположенному в тридцати милях к юго-западу, вероятно, рассчитывая найти там врача. Не знаю, нашел бы или нет, но полицейский участок в Элко был, и повар-раздатчик позвонил туда, когда ошметки глазного яблока еще засыхали у него на щеке. Двое местных копов и четверо патрульных дорожной полиции штата Невада поджидали Генри и Шеннон на окраине города, но так их и не увидели. Из тридцати миль между Дитом и Элко Генри и Шеннон проехали только двадцать восемь.
Уже за административной границей Элко, но достаточно далеко от первого дома удача окончательно покинула Генри. С кричавшей в голос, истекавшей кровью и державшейся за живот Шеннон, Генри наверняка ехал быстро – слишком быстро, а может, он угодил колесом в рытвину на дороге. Как бы то ни было, «форд» занесло, он угодил в кювет и заглох. Они застряли в пустыне под воющим ветром, швыряющимся в них снегом. И о чем тогда подумал Генри? О том, что содеянное им и мной в Небраске привело его и девушку, которую он любил, в это место в Неваде? Арлетт мне этого не сказала, да и зачем? Я и так знал.
Несмотря на снегопад, он разглядел контуры какого-то дома и вытащил Шеннон из автомобиля. Ей удалось сделать несколько шагов навстречу ледяному ветру, но не больше. Девушка, которая решала задачи по тригонономии и могла стать первой представительницей прекрасного пола, окончившей нормальную школу в Омахе, положила голову на плечо своего молодого человека и прошептала:
– Я не могу идти дальше, милый, положи меня на землю.
– А ребенок? – спросил он.
– Ребенок мертв, и я тоже хочу умереть, – ответила она. – Не могу больше терпеть боль. Она невыносима. Я тебя люблю, милый, но положи меня на землю.
Он отнес ее к дому, очертания которого едва просматривались сквозь снег. Оказалось, что это сарайчик, практически ничем не отличавшийся от лачуги, в которой они прятались неподалеку от «Мальчишеского города», с нарисованной на стене выцветшей бутылкой колы «Королевская корона». Печь там была, но дров не нашлось. Генри вышел из сарая, собрал деревяшки, пока не заваленные снегом, притащил в сарай. Шеннон потеряла сознание. Генри растопил печь и положил ее голову себе на колени. Шеннон Коттери умерла до того, как прогорели положенные в печь дрова, и Генри остался один. Он сидел на сколоченной из досок койке, на которой раньше спали грязные ковбои, чаще пьяные, чем трезвые. Он сидел и гладил волосы Шеннон, а снаружи завывал ветер, заставлявший дрожать жестяную крышу сарая.
Все это Арлетт рассказала мне в тот день, когда обреченные дети были еще живы. Все это она рассказала мне, когда крысы ползали вокруг меня, идущая от нее вонь била в нос, а моя укушенная, воспаленная рука пылала огнем.
Я умолял ее убить меня, вспороть мне глотку, как я вспорол ей, но она этого не сделала.
Так она мне мстила.

Возможно, прошло еще два дня, прежде чем на ферму прибыл гость. Может, прошло даже три, но я так не думаю. Думаю, он прибыл уже на следующий день, поскольку не верю, что смог бы протянуть без посторонней помощи два или три дня. Я ничего не ел и практически ничего не пил. Однако мне удалось выбраться из кровати и доплестись до двери, когда в нее принялись стучать. Я все еще робко думал, что это Генри, поскольку в глубине души смел надеяться, что визит Арлетт – сон, вызванный бредовым состоянием… и даже если она действительно приходила, то солгала.
Но на пороге стоял шериф Джонс. Мои колени подогнулись, когда я увидел его, и я повалился вперед. Если бы он меня не поймал, то я ткнулся бы носом в крыльцо. Я пытался сообщить ему о Генри и Шеннон – о том, что Шеннон подстрелят, что они окажутся в сарае на окраине Элко, что он, шериф Джонс, должен кому-то позвонить и предотвратить это. Слова путались, предложения не складывались, но имена он разобрал.
– Он действительно с ней убежал, – подтвердил шериф. – Но если Харл приходил сюда и рассказал вам, почему оставил в таком состоянии? Кто вас укусил?
– Крыса, – удалось произнести мне.
Он обхватил меня рукой, стащил со ступеней крыльца и повел к своему автомобилю. Петух Джордж, замерзший, лежал у поленницы, коровы мычали. Когда я в последний раз их кормил? Я не помнил.
– Шериф, вы должны…
Но он меня оборвал. Думал, у меня бред, и почему нет? Он ощущал, что я весь горю, видел, как пылает мое лицо. Он словно тащил раскаленную печь.
– Вам надо беречь силы и благодарить Арлетт, потому что, если бы не она, я бы сегодня не приехал.
– Мертвую… – пробормотал я.
– Да. Она мертва, это точно.
Тогда я и сказал ему, что убил ее, и тут же испытал огромное облегчение. Донимавший меня призрак наконец-то исчез.
Шериф опустил меня на сиденье, как мешок с продуктами.
– Мы еще поговорим об Арлетт, а пока мне надо доставить вас в больницу «Ангелы милосердия», и я буду очень признателен, если вы не блеванете в моей машине.
Когда он выезжал из двора, оставив позади дохлого петуха и мычащих коров (И крыс! Не забудьте про них! Ха!), я вновь попытался сказать ему, что для Генри и Шеннон не все кончено и можно попытаться их спасти. Я слышал, как говорю: Это то, что только может случиться , словно являл собой духа Рождества грядущего из «Рождественской песни» Диккенса. Потом я потерял сознание. Очнулся только второго декабря, когда все газеты американского Запада сообщили: «ВЛЮБЛЕННЫЕ БАНДИТЫ УСКОЛЬЗНУЛИ ОТ ПОЛИЦИИ ЭЛКО, ИМ ОПЯТЬ УДАЛОСЬ УЙТИ». Им не удалось, но никто этого пока не знал. За исключением, разумеется, Арлетт. И меня.

Врач решил, что гангрена не распространилась на предплечье, и поставил на кон мою жизнь, ампутировав только кисть. Эту партию он выиграл. Через пять дней после того, как шериф Джонс доставил меня в больницу «Ангелы милосердия» в Хемингфорд-Сити, я, бледный и истощенный, лежал на больничной кровати, похудев на двадцать пять фунтов и лишившись левой кисти. Но я был жив.
Джонс с суровым лицом навестил меня. Я ждал его слов о том, что он арестовывает меня за убийство жены, после чего он приковал бы мою единственную руку к стойке кровати. Но ничего подобного не произошло. Он лишь выразил сожаление в связи с моей утратой. Моей утратой! Да что этот идиот знал об утратах?!

Почему я сижу в этом обшарпанном номере отеля, вместо того чтобы лежать в могиле убийцы? Я отвечу просто: все дело в моей матери.
Как и шериф Джонс, она пересыпала свою речь риторическими вопросами. Для него это был ораторский прием, которому его научила долгая служба в системе правопорядка. Он задавал свои глупые вопросы и пристально наблюдал за собеседником в ожидании реакции, указывающей на виновность: человек мог вздрогнуть, нахмуриться, его глаза начинали бегать. А для моей матери это была привычка, которую она переняла у своей матери, англичанки, и она передала ее мне. Я утратил английский акцент, с которым, возможно, когда-то говорил, но не унаследованную от матери склонность превращать утвердительные предложения в вопросы. «Тебе бы лучше войти в дом, правда?» – спрашивала она. Или: «Твой отец опять забыл ленч. Тебе придется отнести его ему, так?» Даже погоду она комментировала вопросами: «Еще один дождливый день, да?»
В тот ноябрьский день, когда шериф приехал ко мне, я температурил и ужасно себя чувствовал, но был в сознании. Я четко помню наш с ним разговор, как человек помнит подробности особенно яркого кошмарного сна.
«Вам надо беречь силы. И благодарить Арлетт, потому что, если бы не она, я бы сегодня не приехал».
«Мертвую», – пробормотал я.
«Да. Она мертва, это точно».
Вот тут я и произнес роковую фразу, но она была построена в материнской манере разговора, которую я впитал в себя, еще сидя на ее коленях: «Я ее убил, так?»
Шериф Джонс воспринял риторический прием моей матери (и его собственный, не забывайте) как настоящий вопрос. Годы спустя – на заводе, где я работал после потери фермы, – я услышал, как бригадир отчитывает клерка, который отправил продукцию в Де-Мойн вместо Делавэра до получения накладной из заводоуправления. «Но по средам мы всегда отправляли продукцию в Де-Мойн, – оправдывался клерк, которого вскоре уволили. – Я предположил…»
«Предположение превращает нас с тобой в ослов», – ответил бригадир. Должно быть, это старая поговорка, но я услышал ее впервые. И стоит ли удивляться, что в тот момент я подумал о шерифе Джонсоне? Привычка моей матери превращать утверждения в вопросы спасла меня от электрического стула. Я избежал тогда суда присяжных по обвинению в убийстве жены.
И избежал до этого момента.

Они здесь, со мной, их гораздо больше двенадцати, они сидят вдоль плинтусов по периметру комнаты, смотрят на меня маслянистыми глазками. Если бы горничная принесла свежее постельное белье и увидела этих покрытых шерстью присяжных, то с криком бросилась бы прочь. Но горничная не войдет: двумя днями раньше я повесил на дверь табличку «НЕ БЕСПОКОИТЬ», и она там так и висит. Из номера я не выходил. Мог бы заказать еду из ресторана на другой стороне улицы, но подозреваю, что еда их спровоцирует. Я не голоден, так что еда мне особенно и не нужна. Пока они очень терпеливы, мои присяжные, но я боюсь, что они уже на пределе. Как и любые присяжные, когда хотят, чтобы им представили все материалы по делу, после чего они смогут вынести вердикт, получить положенное им вознаграждение (в данном случае с ними расплатятся плотью) и разойтись по домам к своим семьям. Поэтому я должен заканчивать. Много времени это не займет. Основная работа уже сделана.

* * *

– Как я понимаю, вы увидели это в моих глазах. Я прав? – спросил шериф Джонс, усаживаясь на стул рядом с моей больничной кроватью.
Я успел оклематься до такой степени, чтобы проявить осторожность.
– Увидел что, шериф?
– То, что я пришел вам сказать. Вы этого не помните, да? Меня это не удивляет. Вы находились на грани жизни и смерти, Уилф. Я практически не сомневался, что вы умрете, и даже думал, что это произойдет до того, как я привезу вас в город. Но, как я понимаю, Бог еще не собирался забрать вас к себе, правда?
Кто-то  еще не собрался забрать меня к себе, но я сомневался, что речь шла о Боге.
– Что-то с Генри? Вы приезжали, чтобы рассказать мне о Генри?
– Нет. – Он покачал головой. – Я приезжал, чтобы рассказать об Арлетт. Это плохая новость, самая худшая, но вы не можете винить себя. Вы же не выгоняли ее из дома, охаживая палкой. – Он наклонился вперед. – У вас, возможно, даже сложилось впечатление, что я отношусь к вам предвзято, Уилф, но это не так. Есть люди, которым вы не нравитесь, и мы знаем, кто они, так? Но не причисляйте меня к ним только потому, что я должен учитывать их интересы. Раз или два вы меня рассердили, и я уверен, вы по-прежнему дружили бы с Харланом Коттери, если б держали вашего мальчика на более коротком поводке, но я всегда уважал вас.
Я промолчал.
– Что же касается Арлетт, то я скажу это снова, потому что не грех и повторить: вы не можете винить себя.
Неужели? Я подумал, это довольно странный вывод даже для слуги закона, которого никто и никогда не принял бы за Шерлока Холмса.
– Генри в беде, если донесения, полученные мной, соответствуют действительности, – продолжил Джонс, – и он потащил на тонкий лед Шеннон Коттери. Конечно, они скоро провалятся. У вас достаточно проблем и без того, чтобы взваливать на себя ответственность за смерть жены. Вы не должны…
– Просто расскажите мне, – попросил я.
За два дня до его визита ко мне – возможно, в тот самый день, когда крыса укусила меня, может, и нет, но определенно примерно в то время – фермер, который вез в Лайм-Биск остатки собранного урожая, заметил трех койотов, которые дрались ярдах в двадцати к северу от дороги. Он мог бы проехать мимо, но увидел в кювете женскую кожаную туфлю и розовые трусы. Остановился, выстрелил из винтовки, чтобы разогнать койотов, и пошел посмотреть, из-за чего они сцепились. Нашел женский скелет с остатками плоти на костях и в лохмотьях, в которые превратилось платье. Волосы, те, что остались, из сверкающих золотисто-каштановых волос Арлетт стали тускло-коричневыми. Сказалось многомесячное пребывание под солнцем и дождем.
– Двух последних зубов не было, – сообщил мне Джонс. – Арлетт потеряла пару коренных?
– Да, – солгал я. – После воспаления десен.
– Когда я приезжал на ферму вскоре после ее побега, ваш мальчик сказал, что она взяла с собой дорогие украшения.
– Да. – Дорогие украшения лежали на дне колодца.
– И когда я спросил, не могла ли она прихватить деньги, вы упомянули про двести долларов. Это правильно?
Ах да! Деньги, которые Арлетт якобы взяла из моего комода.
– Правильно.
Он кивнул.
– Что ж, тогда понятно, тогда понятно. Дорогие украшения и деньги. Это объясняет все, вы согласны?
– Я не понимаю…
– Потому что смотрите не с позиции представителя закона. Ее ограбили на дороге, вот и все. Какой-то плохой человек увидел женщину, голосующую между Хемингфордом и Лайм-Биском, подсадил ее, убил, взял деньги и драгоценности, а труп отнес на ближайшее поле и бросил так, чтобы с дороги не увидели. – По лицу шерифа читалось, что ее изнасиловали, – он-то в этом не сомневается. – Однако тело так долго пролежало в поле, что теперь этого уже не определить.
– Да, возможно, так, – выдавил я, и пока шериф не ушел, мне удавалось изображать тоску-печаль. Но едва за ним закрылась дверь, я резко отвернулся к стене, ударившись при этом культей, и начал смеяться. Уткнулся лицом в подушку, но не смог полностью заглушить смех. Когда медсестра – старая, уродливая карга – заглянула в палату и увидела блестевшие на моих щеках слезы, она предположила, что я плакал. Медсестра смягчилась – а я-то полагал такое немыслимым! – и дала мне дополнительную таблетку морфия. Я, в конце концов, был скорбящим мужем и отцом, у которого отняли ребенка. То есть заслуживал утешения.
А знаете, почему я смеялся? Из-за благонамеренной глупости Джонса? Из-за счастливого совпадения: у дороги нашли тело женщины-бродяжки, после пьяной ссоры убитой приятелем, с которым они на пару брели неизвестно откуда и куда? Из-за этого тоже, но прежде всего из-за туфли. Фермер, решивший проверить, почему дерутся койоты, увидел в кювете женскую кожаную туфлю. Когда в тот летний день шериф Джонс спрашивал, в какой обуви ушла Арлетт, я говорил ему об исчезнувших зеленых холщовых туфлях. Этот идиот все забыл.
И так и не вспомнил.

К моему возвращению на ферму вся скотина передохла. Выжила только Ахелоя, которая укоризненно, голодными глазами посмотрела на меня и жалобно замычала. Я накормил ее, как домашнего любимца, да она, собственно, им и стала. Как еще можно назвать животное, которое уже нельзя отнести к разряду домашней скотины?
В не столь уж далеком прошлом Харлан и его жена позаботились бы о моей ферме, пока я находился в больнице, так обычно ведут себя соседи на Среднем Западе. Но теперь, даже если печальное мычание моих коров и долетало до него через поля, когда он садился за ужин, он не ударил пальцем о палец. И я на его месте мог бы поступить так же. С точки зрения Харлана Коттери (да и всех остальных), мой сын не стал удовольствоваться тем, что обесчестил его дочь, – он последовал за ней туда, где она могла найти убежище, выкрал ее и заставил стать преступницей. Можно представить, как слова «влюбленные бандиты» жгли сердце ее отца! Будто кислота! Ха!
Неделей позже, когда фермерские дома и Главная улица Хемингфорд-Хоума начали украшать к Рождеству, шериф Джонс вновь приехал на ферму. Одного взгляда на его лицо хватило, чтобы я понял, с какими он прибыл новостями, и замотал головой:
– Нет! Нет, хватит! Я этого не вынесу. Просто не вынесу. Уезжайте.
Я ушел в дом и попытался закрыть дверь перед его носом, но разве мог однорукий и ослабевший человек противостоять ему? Конечно же, Джонс легко сломил мое сопротивление и вошел.
– Крепись, Уилф. Ты с этим справишься. – Как будто он знал, о чем говорил.
Шериф достал из буфета декоративную керамическую пивную кружку, нашел почти пустую бутылку виски, вылил все, что в ней оставалось, и протянул кружку мне:
– Доктор не одобрит, но его здесь нет, а тебе это потребуется.
«Влюбленных бандитов» нашли в их последнем укрытии, Шеннон, погибшую от пули повара-раздатчика, и Генри – от пули, которую он пустил себе в голову. Тела перевезли в морг Элко до поступления дальнейших инструкций. Харлан Коттери распорядился относительно того, что касалось его дочери, но не моего сына. Понятное дело. Своим сыном я занимался сам. Он прибыл в Хемингфорд на поезде восемнадцатого декабря. Я ждал его на станции вместе с похоронным агентом из «Кастингс бразерс». Меня то и дело фотографировали. Мне задавали вопросы, на которые я даже не пытался отвечать. В «Уорлд гералд» и в гораздо более скромной «Хемингфорд уикли» подпись под опубликованными фотоснимками дали одинаковую: «СКОРБЯЩИЙ ОТЕЦ».
Если бы репортеры увидели меня в похоронном бюро, когда там сняли крышку с простого соснового гроба, их глазам открылось бы настоящее горе, и они изменили бы подпись на «КРИЧАЩИЙ ОТЕЦ». Мой сын выстрелил себе в висок, когда сидел, положив на колени голову Шеннон. Пуля пронзила мозг и вышла с левой стороны, оторвав немалый кусок черепа. Но это было не самое худшее. Генри лишился глаз. И нижняя губа исчезла, так что зубы торчали наружу. И от носа осталась только красная дыра. Прежде чем кто-то из дорожной полиции или какой-нибудь помощник шерифа нашел тела, крысы отменно закусили моим сыном и его возлюбленной.
– Приведи его в порядок, – попросил я Герберта Кастингса, когда вновь обрел способность говорить связно.
– Мистер Джеймс… сэр… повреждения…
– Я вижу, какие тут повреждения. Приведи его в порядок. И достань из этого говенного ящика. Положи в лучший гроб, который только у тебя есть. Мне без разницы, сколько это будет стоить. Деньги у меня есть. – Я наклонился и поцеловал порванную щеку. Ни один отец не должен целовать сына в последний раз, но если какой-нибудь отец и заслужил такую жуткую судьбу, так это я.
Шеннон и Генри похоронили на кладбище методистской церкви Славы Господней. Шеннон – двадцать второго декабря, Генри – на Рождество. Отпевали Шеннон в набитой до отказа церкви, и от громкого плача едва не снесло крышу. Я тоже пришел на короткое время. Постоял в задних рядах, никем не замеченный, и ушел, не дослушав преподобного Терсби. Преподобный Терсби произнес прощальное слово и на похоронах Генри, но нет необходимости говорить вам, что народу в церковь пришло гораздо меньше. Терсби видел только одного человека, однако рядом со мной сидела Арлетт, никому не видимая, улыбающаяся, нашептывающая мне на ухо: Тебе нравится, как все обернулось, Уилф? Дело того стоило? 
Расходы на подготовку похорон, на предание тела сына земле, на оплату услуг морга и перевозку составили чуть больше трехсот долларов. Я заплатил из денег, полученных под закладную. А что еще я мог сделать? После погребения я вернулся в пустой дом. Но по пути купил бутылку виски.

Напоследок 1922 год преподнес мне еще одну неприятность. В день после Рождества мощный буран пришел со стороны Скалистых гор. Выпало до фута снега, ветер достигал ураганной силы. С наступлением темноты снег перешел в ледяной дождь, потом просто в дождь. Около полуночи, когда я сидел в темноте и успокаивал ноющую культю маленькими глотками виски, с задней стороны дома донесся громкий треск – провалилась крыша, на починку которой я взял деньги под закладную. Когда холодный ветер стал обдувать плечи, я принес из раздевалки полушубок, надел, вновь уселся в кресло и выпил еще виски. В какой-то момент задремал. Очередной треск разбудил меня около трех часов ночи. На этот раз обрушилась передняя часть амбара. Ахелоя пережила и это, и на следующую ночь я завел ее в дом. «Почему?» – спросите вы меня, и я отвечу: «Почему нет?» Только мы на ферме и выжили. Только мы и выжили.

Утром (я провел его в холодной гостиной, в компании единственной оставшейся в живых коровы) я пересчитал оставшиеся деньги и понял, что их не хватит на восстановление урона, нанесенного бурей. Меня это особенно не взволновало, потому что я потерял всякий интерес к жизни на ферме, но мысль о «Фаррингтон компани», строящей свинобойню и загрязняющей реку, все еще заставляла меня скрипеть зубами от ярости. Слишком высокую цену я заплатил, чтобы компании не достались эти трижды проклятые акры.
Внезапно меня осенило: раз Арлетт официально признана мертвой, а не без вести пропавшей, унаследованные ею акры теперь принадлежат мне. Двумя днями позже я зажал гордость в кулак и пошел к Харлану Коттери.
Мужчина, который открыл мне дверь, выглядел лучше, чем я, но прошедший год сказался и на нем. Он похудел, облысел и теперь вышел ко мне в жеваной рубашке, хотя складок на ней было меньше, чем морщин на лице, и все они убирались глажкой. В свои сорок пять он выглядел на двадцать лет старше.
– Не бей меня, – сказал я, увидев, что его пальцы сжались в кулаки. – Сначала выслушай.
– Я никогда не ударю однорукого мужчину, – ответил он, – но буду тебе благодарен, если наш разговор не затянется. И говорить мы будем на крыльце, потому что больше ноги твоей в моем доме не будет.
– Как скажешь, – ответил я. Я тоже похудел – очень даже – и дрожал на ветру, но холодный воздух благотворно сказывался на культе и невидимой кисти, в которую она, как мне все еще казалось, переходила. – Я хочу продать тебе сто акров хорошей земли, Харлан. Те самые, которые Арлетт настроилась продать «Фаррингтон компани».
Он улыбнулся, глаза, теперь глубоко заваленные, сверкнули.
– Наступили тяжелые времена, так? Половина твоего дома и половина амбара завалились. Герми Гордон говорит, что корова живет теперь в твоем доме.
Герми Гордон, наш сельский почтальон, был известным сплетником.
Я назвал цену такую низкую, что у Харлана отвисла челюсть, а брови взлетели вверх. Именно тогда до моих ноздрей долетел запах, идущий из всегда чистенького и ухоженного сельского дома Коттери, который совершенно не вязался с этим домом: запах подгоревшей еды. Видно, Салли Коттери сама больше не готовила. Когда-то это наверняка заинтересовало бы меня, но те времена канули в Лету. Ныне я думал только об одном: как избавиться от этих ста акров? И представлялось логичным продать их дешево, раз уж обошлись они мне столь дорого.
– Это же сущая мелочь, – наконец ответил он, а потом добавил не без удовлетворенности: – Арлетт перевернется в могиле.
Она сделала куда больше, чем просто перевернуться , подумал я.
– Чему ты улыбаешься, Уилфред?
– Да так. Просто земля меня больше не интересует. Я хочу лишь одного – не позволить чертову Фаррингтону построить там свинобойню.
– Даже если ты потеряешь собственную ферму? – Он кивнул, словно вопрос задал я. – Я знаю о закладной, под которую ты взял деньги. В маленьком городе секретов нет.
– Даже если потеряю, – согласился я. – Соглашайся на мое предложение, Харлан. Надо быть психом, чтобы отказаться. Река, которую они наполнят кровью, шерстью и кишками свиней, – это и твоя река.
– Нет, – ответил он.
Я лишь смотрел на него, от изумления лишившись дара речи. Но он вновь кивнул, будто я задал ему вопрос.
– По-твоему, ты знаешь, что ты со мной сделал, но ты не знаешь всего. Салли ушла от меня. Поехала к родителям в Маккук. Сказала, возможно, вернется, ей надо все обдумать, но я сомневаюсь, что она вернется. Мы с тобой оба оказались у разбитого корыта, так? Мы двое мужчин, которые начали год, имея детей, а теперь они мертвы. Разница лишь в том, что не я потерял половину дома и чуть ли не весь амбар во время бури. – Он обдумал свои слова. – И у меня две руки. Вот, наверное, и все. Так что когда приспичит подергать мой пестик – если такое желание вообще появится, – у меня будет выбор, какой рукой за него взяться.
– Как… почему она…
– А ты подумай. Она винит меня, как и тебя, в смерти Шеннон. Говорит, если бы я не закусил удила и не отправил дочь в Омаху, она жила бы сейчас с Генри на твоей ферме, совсем рядом, а не лежала в гробу под землей. Салли сказала, что у нее был бы внук или внучка. Она назвала меня самодовольным дураком, и она права.
Я потянулся к нему рукой, которая оставалась целой. Он хлопнул по ней.
– Не прикасайся ко мне, Уилфред. Второго предупреждения не будет.
Я опустил руку.
– И еще одно я знаю наверняка, – продолжил Харлан. – Если я приму твое предложение, каким бы выгодным оно ни казалось, мне придется об этом пожалеть. Потому что эта земля проклята. Мы можем во многом не соглашаться, но я готов спорить, что в этом мы едины. Если хочешь продать землю, продай банку. Ты получишь и закладную, и еще какие-то деньги.
– А банк тут же продаст эти сто акров Фаррингтону!
– Это твоя головная боль. – И с этими словами он захлопнул дверь.

В последний день 1922 года я поехал в Хемингфорд-Хоум и повидался с мистером Стоппенхаузером в его кабинете. Сказал ему, что больше не могу жить на ферме и хочу продать принадлежавшие Арлетт акры банку и использовать полученные деньги для выкупа закладной. Как и Харлан Коттери, он ответил отказом. Какие-то мгновения я просто сидел на стуле, не в силах поверить услышанному.
– Почему нет? Это же хорошая земля!
Он ответил, что работает в банке, а банк – не агентство, занимающееся куплей-продажей недвижимости. Называл он меня исключительно «мистер Джеймс». Дни, когда в этом кабинете я был для него просто Уилфом, ушли.
– Но это же… – На языке крутилось слово «нелепо», но я не произнес его, не желая спугнуть маленький шанс, если таковой и оставался, что он может передумать.
После того как я принял решение продать эту землю и корову – я понимал, что мне придется найти покупателя и на корову, возможно, незнакомца, который предложит мне за нее, как в сказке, мешочек волшебных фасолин, – идея эта стала навязчивой. Я не повысил голоса и продолжил очень даже спокойно:
– Это не совсем так, мистер Стоппенхаузер. Прошлым летом банк купил ферму Райдаута, когда ее выставили на аукцион. И ферму «Трипл-Эм».
– Там была иная ситуация. У нас закладная на ваши восемьдесят акров, и нас это вполне устраивает. А что вы будете делать с той сотней акров пастбища, нас не касается.
– С кем вы уже поговорили? – спросил я, потом осознал, что мог без этого обойтись. – С Лестером, так? С этим прихвостнем Коула Фаррингтона?
– Понятия не имею, о чем вы, – ответил Стоппенхаузер, но я заметил, как забегали его глазки. – Думаю, ваше горе и ваше… ваше увечье… временно лишили вас здравого смысла.
– Ох, нет! – ответил я и начал смеяться. Даже для моих ушей смех этот звучал как смех безумца. – Со здравым смыслом у меня полный порядок, сэр. Лестер приходил к вам – он или кто-то еще, я уверен, что Коул Фаррингтон может нанять сколько угодно адвокатов, – и вы заключили сделку. Вы с-с-сговорились! – Я просто покатывался от смеха.
– Мистер Джеймс, боюсь, я должен попросить вас покинуть мой кабинет.
– А может, вы все спланировали заранее, – продолжил я. – Может, именно поэтому так уговаривали меня взять деньги под эту чертову закладную. А может, услышав о случившемся с моим сыном, Лестер увидел прекрасную возможность воспользоваться моим несчастьем и сразу прибежал к вам. Может, он сидел на этом самом стуле и говорил: «Мы оба останемся в выигрыше, Стоппи. Банк получит ферму, мой клиент – участок у реки, а Уилфред Джеймс может катиться в ад». Разве все происходило не так?
Он нажал кнопку на столе, и дверь открылась. Банк был маленький, слишком маленький, чтобы здесь могли позволить себе охранника, но в кабинет вошел крепкий, мускулистый парень – кассир. Один из братьев Рорбагер. Я учился в школе с его отцом, а Генри – с его младшей сестрой, Мэнди.
– Возникли какие-то проблемы, мистер Стоппенхаузер? – спросил он.
– Нет, если мистер Джеймс уже уходит. Тебя не затруднит проводить его, Кевин?
Кевин приблизился и, поскольку я не спешил подниматься, сжал пальцами мою левую руку повыше локтя. Пусть одевался он, как банкир, включая подтяжки и галстук-бабочку, рука его оставалась крестьянской, крепкой и мозолистой. Моя все еще заживавшая культя завибрировала от боли.
– Пойдемте, сэр.
– Не тащи меня. Это вызывает боль там, где была моя кисть.
– Тогда пойдемте.
– Я ходил в школу с твоим отцом. Он сидел рядом со мной и обычно списывал у меня во время весенней недели контрольных.
Он поднял меня со стула, памятного тем, что раньше, когда я сидел на нем, со мной обращались иначе. Я был стариной Уилфом, который окажется дураком, если не согласится взять деньги под закладную. Стул чуть не упал.
– Счастливого Нового года, мистер Джеймс, – попрощался со мной Стоппенхаузер.
– И тебе тоже, подлец и жулик, – ответил я, и шок, отразившийся на его лице, стал последним хорошим воспоминанием, потому что потом в моей жизни ничего подобного больше не случалось. Я просидел пять минут, покусывая кончик ручки и пытаясь что-нибудь вспомнить – хорошую книгу, хороший обед, приятный день, проведенный в парке, – но не смог.

Кевин Рорбагер сопровождал меня через вестибюль к двери. Полагаю, я подобрал правильное слово – все-таки он меня не тащил. Мы шли по мраморному полу, и каждый шаг отдавался эхом. Стены обшили панелями из мореного дуба. Сидевшие за высокими окошечками кассы две женщины обслуживали маленькую группу предновогодних клиентов. Одна молодая, вторая пожилая, но обе смотрели на меня широко раскрытыми глазами и с одинаковым выражением лица. Мое внимание, однако, захватил не их интерес к моей особе, а нечто совершенно другое: над окошечками кассы тянулась дубовая рейка шириной в три дюйма, и по ней торопливо бежала…
– Берегись крысы! – крикнул я и указал на мерзкую тварь.
Молодая кассирша вскрикнула, потом переглянулась с пожилой. Никакой крысы, только мелькнувшая тень от лопасти потолочного вентилятора. Теперь уже все повернулись ко мне.
– Смотрите сколько хотите! – разрешил я им. – До посинения. Пока не вылезут ваши чертовы глаза!
Потом я оказался на улице, выдыхая холодный зимний воздух, напоминавший сигаретный дым.
– Возвращайтесь сюда только по делу, – предупредил Кевин, – и когда научитесь придерживать язык.
– В школе твой отец был самым отъявленным обманщиком, – поделился я с ним. Хотел, чтобы он ударил меня, но он уже ушел, оставив меня на тротуаре, перед моим старым грузовиком. Так Уилфред Лиланд Джеймс съездил в город в последний день 1922 года.

Вернувшись на ферму, я обнаружил, что Ахелоя покинула дом. Нашел ее во дворе. Она лежала на боку, выдыхая облака белого пара. Я увидел следы на снегу, оставленные ее копытами, когда она галопом сбегала с крыльца, и одну большую вмятину, где она упала, сломав обе передние ноги. Похоже, даже невинная корова не могла жить рядом со мной.
Я пошел в дом, чтобы взять винтовку, и увидел, что ее так напугало, заставив галопом выбежать во двор. Крысы, естественно. Три сидели на дорогом серванте Арлетт, глядя на меня черными, строгими глазами.
– Возвращайтесь к ней и скажите, чтобы она оставила меня в покое, – велел я им. – Скажите, что она причинила достаточно вреда. Ради бога, скажите ей, пусть отстанет от меня.
Они только смотрели на меня, их хвосты колечками свернулись вокруг толстых темно-серых боков. Я поднял винтовку и выстрелил в среднюю крысу. Пуля разорвала ее в клочья, запачкав обои, которые Арлетт с любовью выбирала девять или десять лет назад. Генри тогда был еще маленьким, и мы жили душа в душу.
Две другие убежали. Несомненно, в их тайное подземное убежище. К их разлагавшейся королеве. Что они оставили на серванте моей умершей жены, так это маленькие кучки крысиного дерьма и три или четыре клочка джутовой ткани от мешка, который Генри принес из сарая ранним летом 1922 года, ночью. Крысы приходили, чтобы убить мою последнюю корову и принести мне кусочки сетки для волос  Арлетт.
Я вышел во двор и погладил Ахелою по голове. Она вытянула шею и жалобно замычала: Положи этому конец. Ты хозяин, ты властелин моего мира, так положи этому конец .
Я положил.
Счастливого Нового года.

Так закончился 1922 год, и это конец моей истории: все остальное – эпилог. Эмиссары, собравшиеся в комнате – какой бы крик поднял управляющий этого славного старого отеля, если бы их увидел, – скоро вынесут свой вердикт. Она – судья, они – присяжные, но палачом буду я сам.
Естественно, я потерял ферму. Никто, включая «Фаррингтон компани», не желал покупать эти сто акров, пока я не расстался с фермой, а когда это произошло, мне пришлось продать их этим убийцам свиней за ничтожно низкую цену. План Лестера сработал идеально. Я уверен, что план предложил он, и я уверен, что он получил премию.
Да ладно! Я бы потерял тот маленький клочок земли в округе Хемингфорд, даже если бы располагал деньгами, и это вызывает у меня какое-то извращенное чувство удовлетворения. Говорят, депрессия, которую мы сейчас переживаем, началась в Черную пятницу прошлого года , но жители таких штатов, как Канзас, Айова и Небраска, знают: началось все в 1923 году, когда посевы, выдержавшие жуткие весенние бури, добила засуха, которая продолжалась два года. А за крохи собранного урожая давали нищенскую цену, как в больших городах, так и в маленьких. Харлан Коттери продержался до 1925 года, а потом банк забрал его ферму. Я узнал об этом, проглядывая раздел «Выставлено на продажу» в газете «Уорлд гералд». К 1925 году этот раздел в некоторых номерах занимал не одну страницу. Маленькие фермы уходили с молотка, и я верю, что лет через сто – а может, и семьдесят пять – они все исчезнут. К 2030 году (если в истории человечества будет такой год) вся Небраска к западу от Омахи превратится в одну большую ферму. Вероятно, она будет принадлежать «Фаррингтон компани», и тем несчастным, которые еще будут там жить, придется коротать дни под грязно-желтыми небесами и ходить в противогазах, чтобы не задохнуться от вони зарезанных свиней.
В грядущем 2030 году счастливы будут только крысы.
«Это же сущая мелочь», – сказал мне Харлан в тот день, когда я предложил ему купить землю Арлетт, но в итоге мне пришлось продать эти сто акров Коулу Фаррингтону еще дешевле. Эндрю Лестер, адвокат, принес все бумаги в пансион в Хемингфорд-Сити, где я тогда жил, и улыбался, когда я их подписывал. Разумеется, улыбался. Большие шишки всегда выигрывают. Это я по глупости думал, что бывает иначе. И из-за моей глупости всем, кого я любил, пришлось заплатить высокую цену. Я иногда задаюсь вопросом: вернулась ли Салли к Харлану или он поехал к ней в Маккук, когда потерял ферму? Этого я не знаю, но, думаю, смерть Шеннон скорее всего разрушила эту ранее счастливую семью. Яд растворяется, как чернила в воде.
Тем временем крысы, сидевшие у плинтусов, пришли в движение. Квадрат превратился в более узкий круг. Они знали, что это уже лишь послесловие , а послесловие не так и важно в сравнении с основным текстом. Однако я закончу. И я не дамся им, пока жив. Эта последняя маленькая победа будет за мной. Мой старый коричневый пиджак висит на спинке стула, на котором я сижу. В кармане лежит пистолет. Дописав несколько последних страниц, я им воспользуюсь. Говорят, самоубийцам и убийцам прямая дорога в ад. Если так, я там не потеряюсь, ведь последние восемь лет уже находился в аду.

Я поехал в Омаху, и если это действительно город дураков, как я всегда говорил, тогда я намеревался стать идеальным гражданином. Сначала пропивал деньги, полученные за сто акров Арлетт, и пусть это была сущая мелочь, но ее хватило на два года. Когда не пил, посещал те места, где побывал Генри в последние месяцы своей жизни: бакалею и заправку в Лайм-Биске с девочкой в синем чепчике на крыше (заведение это уже закрылось, а на заколоченной двери висело объявление: «ПРОДАЕТСЯ БАНКОМ»), ломбард на Додж-стрит (где я последовал примеру сына и купил пистолет, который теперь лежит в кармане моего пиджака), отделение Первого сельскохозяйственного банка в Омахе. Симпатичная молодая кассирша все еще там работала, правда, сменила фамилию Пенмарк на другую, по мужу.
– Когда я передала ему деньги, он меня поблагодарил, – сказала она мне. – Может, он пошел по кривой дорожке, но кто-то хорошо его воспитал. Вы его знали?
– Нет, – ответил я, – но я знал его семью.
Разумеется, я пошел к католическому дому при монастыре Святой Евсевии, но не предпринял попытки войти туда и навести справки о Шеннон Коттери у старшей воспитательницы, или матроны, или как там она себя называла. Здание казалось мрачным и отталкивающим, с толстыми каменными стенами и узкими окнами. Одного взгляда на нескольких беременных, с поникшими плечами выходивших из дома, опустив глаза, мне вполне хватило, чтобы понять, почему Шеннон не терпелось покинуть это заведение.
Как ни странно, в проулке я буквально почувствовал присутствие сына. Он словно находился рядом с «Аптечным магазином и прилавком газировки на Гэллатин-стрит» («Наш фирменный товар – леденцы Шраффта и лучшие домашние молочные ириски»), в двух кварталах от католического дома при монастыре Святой Евсевии. У проулка стоял ящик, вероятно, слишком новый, чтобы быть тем самым, на котором сидел Генри, дожидаясь рисковой девушки, готовой обменять информацию на сигареты, но я мог представить, что тот самый, и не отказал себе в удовольствии. Пьяному не составляло труда представить такое, а на Гэллатин-стрит я обычно приходил очень пьяным. Иногда воображал, будто на дворе вновь 1922 год и это я жду Викторию Стивенсон. И если бы она пришла, я бы обменял целый блок сигарет на одну записку:

Когда молодой человек, который называет себя Хэнком, появится здесь, спрашивая о Шеннон Коттери, попроси его уйти. Скажи, что здесь ему делать нечего. Скажи, что отец ждет его в амбаре на ферме, что вдвоем они что-нибудь придумают и выправят ситуацию .

Но ту девушку я найти уже не мог. Единственная Виктория, которую я встретил позже, заметно повзрослела, родила трех очаровательных детей и стала респектабельной миссис Холлет. Я к тому времени перестал пить, нашел работу на «Пошивочной фабрике Билт – Райта» и завел знакомство с бритвой и мылом для бритья. Учитывая налет респектабельности, она приняла меня достаточно тепло. Я признался ей, кто я, только потому – если я хочу быть честным до конца, – что врать не имело смысла. По ее чуть расширившимся глазам я понял, что она заметила мое сходство с Генри.
– Слушайте, он был такой милый. И безумно влюбленный. И Шен мне так жалко. Отличная была девушка. Это прямо-таки шекспировская трагедия, так?
Возможно, и шекспировская, только после разговора с Викторией я больше не возвращался к проулку на Гэллатин-стрит, поскольку для меня убийство Арлетт отравило даже попытку этой безупречной молодой дамы из Омахи сделать доброе дело. Она воспринимала смерть Генри и Шеннон как шекспировскую трагедию. Она думала, что это романтично. И я задаюсь вопросом: не возникли бы у нее другие мысли, если б она услышала, как моя жена кричит в надетом на голову, пропитанном кровью джутовом мешке? Или увидела бы лишенное глаз и губ лицо моего сына?

За годы, прожитые в Городе-Воротах , также известном, как Город Дураков, я работал в двух местах. Вы скажете, разумеется, что я держался за работу, иначе оказался бы на улице. Но люди более честные, чем я, продолжали пить, даже когда хотели остановиться, и люди более достойные, чем я, заканчивали тем, что спали в подворотнях. Полагаю, могу сказать, что после потерянных лет я предпринял еще одну попытку начать новую жизнь. Иной раз даже в это верил, но по ночам, лежа в кровати (и слушая, как крысы скребутся в стенах – они стали моими постоянными спутниками), я всегда знал правду: я по-прежнему старался выиграть. Даже после смерти Генри и Шеннон, даже после потери фермы я старался взять верх над трупом в колодце. Над ней и ее прислужниками.
Джон Ханрэн, бригадир склада «Пошивочной фабрики Билт – Райта» поначалу не хотел нанимать человека с одной рукой, но я уговорил его взять меня на испытательный срок. И когда он убедился, что я способен катить тележку, нагруженную рубашками или комбинезонами, не хуже любого другого, работу я получил. Я катал эти тележки четырнадцать месяцев и, часто прихрамывая, возвращался в пансион, не обращая внимания на горевшие огнем спину и культю. Я никогда не жаловался, даже находил время, чтобы учиться шить. Это я делал во время обеденного часа (на самом деле он составлял пятнадцать минут) и в перерыве во второй половине дня. Пока другие мужчины сидели на разгрузочной площадке, курили и рассказывали похабные анекдоты, я учился отстрачивать швы – сначала на джутовых мешках, которые мы использовали, потом на комбинезонах, которые являлись основной продукцией фабрики. Как выяснилось, у меня к этому имелось призвание. Я мог даже вшить молнию, что умели далеко не все работники пошивочного цеха. Материал я прижимал культей, а ногой давил на педаль, включавшую подачу электричества к швейной машинке.
За пошив платили больше, чем на складе, и спина не так уставала, но в огромном пошивочном цехе царил полумрак, и после четырех месяцев работы мне начали мерещиться крысы – они сидели на кучах синей джинсовой ткани или прятались под тележками, на которых привозили материю и увозили готовые вещи.
Несколько раз я обращал внимание других рабочих на этих тварей. Они заявляли, что не видят их. Может, действительно не видели. Но, что более вероятно, они боялись временного закрытия цеха для того, чтобы пришли крысоловы и выполнили свою работу. Люди могли потерять жалованье за три дня, а то и за неделю. Для мужчин и женщин, кормивших целые семьи, такое могло стать катастрофой. И они предпочитали говорить мистеру Ханрэну, что крысы мне чудятся. Я их понимал. А когда они начали звать меня Рехнувшийся Уилф, я и тут их понимал. И уволился не из-за этого.
Я уволился, потому что крысы продолжали рыскать по цеху.

Я постоянно откладывал немного денег, полагая, что проживу на них, пока буду искать другую работу, но их даже не пришлось тратить. Через три дня после ухода с пошивочной фабрики я увидел в газете объявление: в Общественную библиотеку Омахи требовался библиотекарь, с рекомендациями или дипломом. Диплома у меня не было, но книги я читал всю жизнь, а если события 1922 года чему-то и научили меня, так это обманывать. Я подделал рекомендательные письма из библиотек Канзас-Сити и Спрингфилда, штат Миссури, и получил работу. Я чувствовал: мистер Куэрлс может проверить мои рекомендации и выяснить, что это фальшивки, а потому работал, как лучшие библиотекари Америки, и работал быстро. И если бы он разоблачил мой обман, я бы честно во всем признался и уповал на его милосердие, надеясь на лучшее. Но обошлось без конфронтации. В Общественной библиотеке Омахи я проработал четыре года. Собственно говоря, я и сейчас там работаю, хотя не появлялся в библиотеке уже неделю и не позвонил, чтобы сказать, что заболел.
Крысы, вы понимаете. Они нашли меня и там. Я начал видеть их на грудах старых книг в переплетной. Они бегали по самым высоким полкам и многозначительно поглядывали на меня сверху вниз. На прошлой неделе, в зале справочной литературы, доставая том энциклопедии «Британника» для пожилой посетительницы (с Ra до St, то есть, несомненно, содержавший статью «Rattus norvegicus» , не говоря уж про «Slaughterhouse» ), я увидел голодную серо-черную морду, которая смотрела на меня из щели. Та самая крыса, которая откусила сосок бедной Ахелои. Не знаю, как такое могло быть, ведь я точно убил ту крысу, но сомнений, что это именно она, не было. Я ее узнал. Да и как мог не узнать? В ее усиках застрял клочок джутовой мешковины, окровавленной  джутовой мешковины.
Сетки для волос! 
Я принес том пожилой даме, которая попросила его (она пришла в библиотеку в горностаевом палантине, и черные глазки зверька холодно смотрели на меня). Потом просто покинул библиотеку. Много часов бродил по улицам и наконец забрел сюда, в отель «Магнолия». Здесь с того момента и пребываю, трачу деньги, которые заработал библиотекарем – что значения уже не имеет, – и пишу признание, которое как раз значение имеет. Я…
Одна из них только что прихватила меня за лодыжку, как бы говоря: Заканчивай, твое время почти истекло . Кровь запятнала носок. Меня это не тревожит ни в малейшей степени. В свое время я видел крови и побольше. В 1922 году кровь залила целую комнату.
И теперь я думаю, что слышу… или это мое воображение?
Нет.
Кто-то пришел в гости.
Я заткнул трубу, но крысы все равно смогли выбраться. Я засыпал колодец, но она тоже нашла путь наверх. И на этот раз я не думаю, что она одна. Я думаю, что слышу шаркающие шаги двух пар ног – не одной. Или…
Трех? Их трое? Девушка, которая могла стать моей невесткой, в лучшем мире вместе с ними?
Я думаю, да. Три трупа тащатся по коридору, их лица (то, что от них осталось) обезображены крысами. У Арлетт лицо к тому же еще и перекошено… ударом копыта коровы.
Еще укус в лодыжку.
И еще!
Как управляющий допустил…
Ох! Еще. Только они до меня не доберутся. И гости тоже, хотя я вижу, как поворачивается ручка, и до моих ноздрей долетает их запах, оставшаяся плоть висит на костях и воняет скотобойней…
ското…
Пистолет
Господи, где пи…
Прекратите
ОХ, ЗАСТАВЬ ИХ ПРЕКРАТИТЬ КУСАТЬ МЕ…

Статья из издающейся в Омахе ежедневной газеты
«Уорлд гералд», опубликованная 14 апреля 1930 года
САМОУБИЙСТВО БИБЛИОТЕКАРЯ В МЕСТНОМ ОТЕЛЕ
Странная картина предстала перед детективом отеля

Громила

1 

Тесс проводила до двенадцати творческих встреч в год. Тысяча двести долларов за выступление, итого четырнадцать тысяч ежегодно. Это был ее пенсионный фонд. В принципе, двенадцать книг о вязальном кружке из городка Уиллоу-Гроув – весьма неплохой результат, но не стоит тешить себя иллюзией, что ей удастся писать и на восьмом десятке. Если бесконечно долбить одну и ту же тему, до чего можно докатиться? «Вязальный кружок из Уиллоу-Гроув отправляется в Терре-Хот»? «Вязальный кружок из Уиллоу-Гроув на Международной космической станции»? Нет уж, увольте. Даже если женские книжные клубы, составляющие основу ее аудитории, продолжат их читать (а куда они денутся) – все равно это не вариант.
Поэтому Тесс, как трудолюбивая белка, жила на доход от продажи книг, однако не забывала делать запасы на зиму. В течение последних десяти лет она ежегодно откладывала в свой инвестиционный фонд от двенадцати до шестнадцати тысяч долларов. Из-за колебаний курса акций общая сумма получалась не столь внушительной, однако Тесс говорила себе, что если продолжать крутиться, как моторчик, то все будет в порядке. Каждый год она проводила минимум три творческих вечера бесплатно – для успокоения совести. Вообще-то, настырному внутреннему голосу следовало бы помалкивать – нет ничего дурного в том, чтобы получать оплату за свой труд, – но порой он все-таки давал о себе знать. Вероятно, из-за того, что пересказ набивших оскомину историй и раздача автографов не вполне укладывались в привычные представления о труде.
Помимо размера гонорара (не менее тысячи двухсот долларов за выступление), было у Тесс еще одно требование: до места проведения мероприятия она должна добираться не дольше двух дней. В результате она редко заезжала южнее Ричмонда или западнее Кливленда. Одна ночь в мотеле – утомительно, но приемлемо; две или больше – и Тесс выбывала из строя на неделю. К тому же Фритци, ее кот, не любил оставаться один. Он явственно давал это понять, отираясь о ее ноги при встрече и сладострастно выпуская когти, когда она брала его к себе на колени. Пэтси Макклейн, живущая по соседству, исправно его кормила, но Фритци почти ничего не ел без хозяйки.
Нельзя сказать, чтобы Тесс боялась летать или сомневалась в целесообразности выставления организаторам счетов за дорожные расходы точно так же, как она выставляла их за номера в мотеле (добротные, но не вычурные). Ей просто не нравились толпы народа, унизительное сканирование во время предполетного досмотра, постоянные доплаты за то, что авиакомпании раньше предоставляли бесплатно, задержки рейсов… и неизбежное осознание отсутствия контроля над ситуацией. Вот это хуже всего. Как только проходишь бесконечные проверки и наконец попадаешь на борт самолета, ты вынужден доверить свое самое главное сокровище – жизнь – совершенно незнакомым людям.
Разумеется, на автомагистралях тоже есть пропускные пункты, тебя может угробить вылетевший на встречку пьяный водитель (они-то, пьяные, всегда остаются живы), но по крайней мере, когда ты за рулем, есть хоть какая-то иллюзия контроля. К тому же Тесс просто нравилось водить машину. Это ее успокаивало. Лучшие идеи приходили в голову, когда она ехала на круиз-контроле с выключенным радио.
– Готова поспорить, в прошлой жизни ты была дальнобойщиком, – как-то сказала ей Пэтси Макклейн.
Тесс не верила ни в реинкарнации, ни в загробную жизнь – в метафизическом смысле она придерживалась принципа «довольствуюсь тем, что имею», – однако ей импонировала идея о параллельной реальности, в которой она была не миниатюрной миловидной женщиной, кропающей женские детективы, а небритым загорелым здоровяком в ковбойской шляпе, колесящим по стране за рулем огромного грузовика. Не нужно выбирать наряд перед встречей: линялые джинсы и тяжелые ботинки с пряжками сгодятся на все случаи жизни. Тесс нравилось писать книги, она не боялась публичных выступлений, но больше всего любила водить машину. После поездки в Чикопи это казалось ей забавным… нет, не в смысле смешным. Вообще ни разу не смешным.

2 

Приглашение из клуба «Книги и крафт-пакеты» полностью удовлетворяло требованиям Тесс. Чикопи всего в шестидесяти милях от Сток-Виллидж, значит, удастся обернуться за день, гонорар – не тысяча двести, а целых полторы тысячи долларов. Плюс оплата расходов, но их особо не ожидалось – ни тебе ночевки в «Кортъярд сьютс», ни в «Хэмптон инн». Приглашение прислала некая Рамона Норвилл – она пояснила, что работает в библиотеке Чикопи, а по совместительству является президентом клуба «Книги и крафт-пакеты», который ежемесячно проводит творческие встречи с писателями. Гостям клуба предлагается приносить с собой еду – по традиции, в бумажных крафт-пакетах, – и мероприятие пользуется большим успехом. На двенадцатое октября позвали писательницу Джанет Иванович, но та отказалась по семейным обстоятельствам – не то свадьба, не то похороны.
«Понимаю, о таких вещах следует предупреждать заранее, – завершала мисс Норвилл свое послание, – но, если верить «Википедии», вы живете совсем рядом, в Коннектикуте, а наши читательницы – большие  поклонницы дам из вязального кружка. Если вы согласитесь посетить нашу встречу, мы будем вечно благодарны и, разумеется, вознаградим вас упомянутым гонораром».
Тесс сомневалась, что благодарность продлится больше пары дней, к тому же на октябрь у нее уже было назначено выступление («Неделя литературных открытий» на Лонг-Айленде). С другой стороны, по трассе I‐84 можно доехать до I‐90, а оттуда до Чикопи рукой подать. Одна нога здесь, другая там; Фритци даже не заметит, что хозяйка куда-то уезжала.
Естественно, в письме Рамоны Норвилл был указан ее электронный адрес, и Тесс тут же отправила ответ. Она подтвердила дату мероприятия и сумму гонорара, а также, по своему обыкновению, отметила, что автограф-сессия не должна длиться более часа. «Мой кот страшно сердится, если я не приезжаю вовремя, чтобы лично сервировать ему ужин», – написала она. Кроме того, Тесс попросила уточнить некоторые подробности, хотя прекрасно знала, что от нее требуется, поскольку с тридцати лет регулярно посещала подобные встречи. Если не задавать организаторам вопросов, они начинают волноваться, опасаясь, не явится ли автор без лифчика и навеселе.
У Тесс возник соблазн намекнуть, что, раз уж она согласилась заменить выбывшую коллегу и спасти мероприятие, ее труд можно было бы оценить и в две тысячи. Тем не менее, она решила не перегибать палку. Вряд ли суммы продаж от всех книг про вязальный кружок (а их набралась уже целая дюжина) переплюнут доход от одного романа Джанет Иванович про Стефани Плам. Так или иначе, для Рамоны Норвилл Тесс была запасным вариантом (не то чтобы это сильно ее беспокоило). Требовать доплаты – уже практически шантаж, полутора тысяч вполне достаточно. Правда, когда Тесс очнулась в дренажной трубе с расквашенным носом и разбитыми губами, эта сумма уже не казалась ей достаточной. Но разве двух тысяч бы хватило? Или двух миллионов?
Дамы из вязального кружка никогда не задавались вопросом, можно ли установить цену боли, насилию и страху. Раскрытые ими преступления были целиком и полностью выдуманными. Однако когда аналогичный вопрос встал перед Тесс, она пришла к выводу: нельзя. За подобное преступление есть лишь один вариант расплаты. Том и Фритци с ней согласились.

3 

Рамона Норвилл оказалась широкоплечей полногрудой жизнерадостной дамой лет шестидесяти, с румяными щеками, армейской стрижкой и сокрушительным рукопожатием. Она ожидала Тесс перед библиотекой, на парковочном месте, зарезервированном для приглашенного автора. Вместо того чтобы пожелать Тесс доброго утра (часы показывали без четверти одиннадцать) или восхититься ее серьгами (настоящие бриллианты, куплены специально для торжественных мероприятий и творческих встреч), она задала чисто мужской вопрос:
– Вы приехали по восемьдесят четвертой трассе?
Тесс ответила утвердительно. Мисс Норвилл вытаращила глаза и облегченно вздохнула.
– Хорошо, что добрались благополучно. Как по мне, хуже шоссе не сыщешь. Да еще такой крюк дали. Ну ничего, когда поедете обратно, подскажу короткую дорогу. Если верить Интернету, вы живете в Сток-Виллидж?
Тесс кивнула, хотя ей было не по душе, что посторонний человек – пусть даже симпатичный библиотекарь – знает, где она отдыхает от трудов праведных. Впрочем, жаловаться бессмысленно: в век Интернета ты у всех на виду.
– Сэкономите десять миль, – тем временем говорила мисс Норвилл, поднимаясь по ступеням библиотеки. – У вас есть навигатор? С ним гораздо проще, чем чертить схему на обороте конверта. Обожаю всякие гаджеты.
Тесс, недавно установившая в машине навигатор (его звали Томтом, он работал от прикуривателя), согласилась, что срезать десять миль на обратном пути действительно неплохо.
– Как ни крути, лучше ехать прямо, чем в обход. – Мисс Норвилл хлопнула Тесс по спине. – Верно я говорю?
– Совершенно верно, – подтвердила Тесс, и ее судьба решилась. Она вообще любила срезать путь.

4 

Такого рода книжные мероприятия обычно состоят из четырех действий, и творческая встреча в «Книгах и крафт-пакетах» не была исключением. Единственным отступлением от правил стало чрезвычайно лаконичное вступительное слово Рамоны Норвилл. Она решила не утомлять слушателей унылыми библиографическими сведениями, не сочла нужным рассказывать о детстве Тесс, проведенном на ферме в штате Небраска, и не потрудилась процитировать хвалебные отзывы критиков о книгах про вязальный кружок из Уиллоу-Гроув. (Оно и к лучшему: на них редко писали рецензии, а в тех немногих, что все же появлялись на свет, героинь Тесс обычно сравнивали с мисс Марпл, и не всегда в их пользу.) Мисс Норвилл сказала лишь, что книги безумно популярны (простительное преувеличение), а автор по доброте душевной согласилась пожертвовать своим драгоценным временем и посетить собрание клуба (хотя выступление за полторы тысячи долларов вряд ли можно назвать жертвой). Затем президент клуба удалилась с кафедры под бурные аплодисменты четырех сотен зрительниц, собравшихся в небольшом, но симпатичном зале библиотеки. Подавляющую часть аудитории составляли дамы из тех, что не появляются на людях без шляпки.
Однако вступительное слово служило скорее антрактом. Первое действие началось в одиннадцать утра, в фойе: почетные гости, закусывая сыром, крекерами и запивая дрянным кофе (на вечерних мероприятиях, как правило, фигурируют пластиковые стаканчики с дрянным вином), удостоились личного знакомства с Тесс. Кое-кто попросил автограф, остальные ограничились совместными снимками, сделанными на телефон. У нее поинтересовались, откуда она берет идеи для книг, и вежливо похмыкали, услышав ответ. Человек шесть хотели знать, как найти хорошего агента, – судя по блеску в глазах, они заплатили дополнительные двадцать долларов исключительно за возможность задать этот вопрос. Рассылайте письма, куда только можно, ответила Тесс, пока самый жадный агент не согласится взглянуть на вашу писанину. Конечно, это не вся правда – когда дело касается литературных агентов, правды не существует, – но довольно близко к истине.
Второе действие – собственно выступление – длилось сорок пять минут и состояло в основном из забавных историй (не слишком личных) и рассказа о том, как Тесс придумывает сюжеты для своих романов (от конца к началу). Очень важно почаще упоминать название новой книги: «Вязальный кружок из Уиллоу-Гроув занимается спелеологией» (пришлось объяснить, что такое спелеология, на случай, если кто не знает).
Третье действие – вопросы читателей. Обычно спрашивают, откуда она берет идеи (шутливый бессодержательный ответ), имеются ли у персонажей реальные прототипы («мои тетушки») и как заставить агента прочесть рукопись. На сей раз у Тесс поинтересовались, где она купила резинку для волос (в интернет-магазине «Джей-Си-Пенни»; ответ неожиданно вызвал бурные аплодисменты).
Последнее действие – автограф-сессия. Тесс добросовестно писала поздравления с именинами и юбилеями: «Моей преданной читательнице Джанет», «Ли, надеюсь, этим летом снова встретимся на озере Токсауэй» (немного странная просьба: в отличие от Ли, Тесс ни разу там не была).
Когда все книги были подписаны, а последние поклонницы одарены совместными фотографиями, Рамона Норвилл пригласила Тесс в свой кабинет на чашку нормального кофе. Тесс нисколько не удивилась, когда мисс Норвилл заварила себе черный: хозяйка мероприятия вполне соответствовала образу любительницы крепкого кофе и наверняка по выходным разгуливала в ботинках фирмы «Доктор Мартенс». Удивление вызвала лишь висящая на стене фотография с автографом. Лицо на снимке показалось Тесс знакомым; через мгновение ей удалось извлечь имя из бездонных закромов памяти – главной сокровищницы любого писателя.
– Ричард Уидмарк?
Мисс Норвилл рассмеялась – удивленно и в то же время польщенно.
– Мой любимый актер, в которого девчонкой я, честно говоря, была влюблена. Лет за десять до смерти Уидмарка мне удалось взять у него автограф. Он был уже очень старый, но подпись настоящая, не факсимиле. Кстати, это ваше. – На секунду Тесс подумала, что мисс Норвилл имеет в виду фото с автографом, но потом заметила в ее руках конверт с окошком, через которое виднелся вложенный чек.
– Благодарю.
– Не стоит благодарности. Каждый цент отработан с лихвой.
Тесс не стала отнекиваться.
– А теперь покажу, как срезать путь.
Тесс с вниманием наклонилась вперед. В одной из книг про вязальный кружок Дорин Маркис сказала: Самое приятное в жизни – теплые круассаны и короткий путь домой . Тот случай, когда писатель вкладывает в уста персонажей свои личные убеждения.
– Ваш навигатор с перекрестками справляется?
– Да, Том очень умный.
Мисс Норвилл улыбнулась.
– Тогда отметьте перекресток сорок седьмого шоссе и Стэгг-роуд. По Стэгг-роуд в наше время почти никто не ездит – дорога живописная, но с тех пор, как открыли эту проклятую восемьдесят четвертую трассу, ее совсем забыли. Проедете по ней миль шестнадцать. Асфальт залатанный, но вполне сносный – по крайней мере, в прошлый раз я проехала нормально, а это было весной, когда появляются все выбоины. Могу утверждать уверенно. Как только окажетесь на сорок седьмом шоссе, – продолжала Рамона, – увидите указатель на восемьдесят четвертое, но вам останется проехать по нему всего двенадцать миль, в том-то и прелесть. Сэкономите кучу времени и нервов.
– Сколько прелестей сразу, – отозвалась Тесс, и обе рассмеялись, как женщины, хорошо понимающие друг друга. Со стены им улыбался Ричард Уидмарк. До заброшенного магазина с качающейся вывеской оставалось еще полтора часа – девяносто минут, змеей свернувшихся в тугой клубок. Впереди поджидала дренажная труба.

5 

Навигатор у Тесс был не простой: она не поскупилась на индивидуальную настройку. Ей вообще нравились такие игрушки. После того как она ввела в программу перекресток (Рамона Норвилл с неподдельным интересом наблюдала за процессом), гаджет немного подумал и произнес: «Тесс, я строю маршрут».
– Вот это да! – воскликнула Рамона и рассмеялась, как обычно смеются над каким-нибудь безобидным чудачеством.
Тесс улыбнулась, хотя и подумала, что программировать навигатор, чтобы он называл тебя по имени, – не большее чудачество, чем вешать на стену фотографию давно умершего актера.
– Еще раз спасибо, Рамона. Мероприятие прошло на высшем уровне.
– Стараемся. Вам, наверное, уже пора. Благодарю за участие.
– Да, пора, – согласилась Тесс. – И – не за что, я получила настоящее удовольствие. – Она не лукавила; ей действительно нравились такие творческие встречи. Да и пенсионному фонду не помешает неожиданное пополнение.
– Счастливого пути, – сказала мисс Норвилл. Тесс в ответ подняла большой палец.
Стоило ей тронуться, как навигатор подал голос: «Привет, Тесс. Похоже, мы собираемся в путешествие».
– Так и есть. Денек, по-моему, подходящий, как считаешь?
В отличие от компьютеров из фантастических фильмов, Тому не хватало словарного запаса, чтобы поддержать разговор, хотя Тесс изо всех сил старалась ему помочь. На карте высветились зеленые стрелки и названия улиц. «Через четыреста ярдов поверните направо, потом налево», – сообщил Том, подгружая информацию из неведомого высокотехнологичного металлического шара, парящего где-то в небесах.
Тесс довольно быстро выехала на окраину Чикопи, но Том безмолвно провел ее мимо поворота на восемьдесят четвертую трассу. За окном раскинулась сельская местность, полыхающая всеми красками осени. Октябрьский воздух был подернут дымкой и наполнен ароматом зардевшихся листьев. Тесс уже начала думать, что навигатор ошибся, но тут Том произнес:
– Через одну милю поворот направо.
Действительно, вскоре появился зеленый указатель «Стэгг-роуд», настолько изрешеченный дробью, что надпись едва читалась. Разумеется, Том в подсказках не нуждался; как говорят социологи (прежде чем Тесс открыла в себе талант писателя и принялась сочинять романы о старушках-сыщицах, она изучала социологию), на других не ориентировался.
Проедете по ней миль шестнадцать,  кажется, так говорила Рамона. Тесс одолела всего двенадцать. Дорога повернула, слева показалось обветшавшее здание (на выцветшей вывеске заброшенной бензоколонки виднелось еле различимое название: «ЭССО»). На проезжей части валялись обломки деревяшек с торчащими ржавыми гвоздями – Тесс их заметила, но, увы, слишком поздно. Машина подскочила на выбоине – скорее всего, именно из-за нее эти штуки вывалились из кузова какого-нибудь деревенщины. Тесс попыталась объехать препятствие, уже понимая, что ничего у нее не выйдет (иначе зачем бормотать себе под нос: О нет! ).
Из-под машины послышалось бум-бах-тарарах  – деревяшки ударились о днище. «Форд-экспедишн» подпрыгнул и стал забирать влево, словно охромевшая лошадь. Тесс кое-как отбуксовала его на заросшую сорняками площадку перед заброшенным магазином, стремясь поскорее убраться с дороги, чтобы водитель, выезжающий из-за поворота, не врезался в ее машину сзади. Движение на Стэгг-роуд нельзя было назвать оживленным, хотя несколько автомобилей, в том числе пара больших грузовиков, все-таки повстречались.
– Чтоб тебя, Рамона, – вырвалось у Тесс. Разумеется, библиотекарь тут ни при чем; председатель (а вероятнее всего, и единственный член) фан-клуба Ричарда Уидмарка в Чикопи просто хотела помочь, но Тесс не знала имени придурка, оставившего свое утыканное гвоздями дерьмо на дороге, поэтому Рамона попала под горячую руку.
«Мне перестроить маршрут?» – внезапно спросил Том.
Тесс вздрогнула от неожиданности. Она выключила навигатор, заглушила мотор и некоторое время сидела в машине. Было тихо. Слышался лишь птичий щебет да металлическое тиканье, напоминающее звук старых механических часов. Хорошая новость – «форд» осел вперед и влево, а не на все четыре колеса. Вероятно, проколота всего одна шина. Значит, можно не вызывать эвакуатор.
Выйдя из машины, Тесс осмотрела левое переднее колесо. Из покрышки торчала длинная деревянная щепка. С губ Тесс невольно сорвалось односложное восклицание, никогда не касавшееся уст почтенных дам из вязального кружка. Она извлекла из отделения между сиденьями сотовый телефон. Хорошо еще, если удастся добраться домой до темноты; тогда Фритци сможет насладиться щедрой порцией сухого корма. Вот тебе и срезала путь… правда, то же самое могло произойти и на трассе. Тесс много раз приходилось огибать опасные препятствия на больших автострадах, не только на восемьдесят четвертой.
Ситуация совсем как в ужастике или детективе – даже в самом безобидном, максимум с одним трупом, какие по душе поклонницам творчества Тесс. В книжках телефон обычно не работает,  подумала она, доставая свой мобильник «Нокиа». И точно – стоило нажать кнопку, как на экране загорелась надпись: «НЕТ СЕТИ». Кто бы сомневался.
Послышался приглушенный рокот мотора. Тесс обернулась. Из-за поворота показался старый белый фургон. Нарисованный на его боку мультяшный скелет яростно молотил по барабанной установке, сделанной, судя по всему, из кексов. Над этим художеством (гораздо более эксцентричным, чем фотография Ричарда Уидмарка в кабинете библиотекаря) красовалась надпись, выполненная шрифтом с потеками, как из фильма ужасов: «ЗОМБИ-ПЕКАРИ». Тесс так растерялась, что забыла помахать, а когда опомнилась, водитель «Зомби-пекарей» уже сосредоточенно объезжал разбросанные по дороге деревяшки и не заметил ее.
Водитель действовал увереннее, чем Тесс, хотя фургон был гораздо неповоротливее «форда». На мгновение ей показалось, что он вот-вот перевернется и завалится в канаву, однако, несмотря на опасный крен, фургону удалось устоять. Он благополучно выехал на шоссе и исчез за поворотом, оставив после себя голубоватое облачко выхлопных газов и запах разогретого масла.
– Чтоб вас, «Зомби-пекари»!  – выкрикнула Тесс и расхохоталась. Иногда ничего другого не остается.
Она прикрепила телефон к поясу брюк, вышла на проезжую часть и принялась убирать обломки. Пришлось действовать медленно и осторожно; при ближайшем рассмотрении выяснилось, что все деревяшки (выкрашенные белой краской и с виду как будто безжалостно выломанные в процессе ремонта) утыканы гвоздями. Огромными и ржавыми. Тесс работала медленно – во‐первых, боялась порезаться, а во‐вторых, надеялась, что пока она творит акт христианской добродетели, водитель следующей машины обязательно ее заметит. Однако, к тому времени как ей наконец удалось оттащить все крупные обломки в канаву, по дороге так никто и не проехал. Не иначе «Зомби-пекари» сожрали всех местных жителей и теперь спешили к себе в пекарню, чтобы испечь из объедков пирог.
Тесс вернулась к заросшей парковке и хмуро оглядела «охромевшую» машину. Она выложила тридцать тысяч долларов за полный привод, дисковые тормоза, говорящего Тома… а из-за какой-то деревяшки с гвоздем все это великолепие превратилось в груду железа.
Разумеется, в каждой деревяшке обязательно торчит гвоздь. В детективе или фильме ужасов именно так и происходит. Причем, по закону жанра, это не просто случайность, а хитроумный план. Ловушка. 
– У тебя разыгралось воображение, Тесса Джин, – сказала она, цитируя мать. Забавно, ведь именно благодаря воображению она добывает хлеб насущный. Не говоря уже о доме в Дейтона-Бич, где ее мать провела последние шесть лет жизни.
Воцарилась гробовая тишина, нарушаемая только равномерным металлическим тиканьем. Таких магазинов, как этот, сейчас уже и не встретишь: у него имелась веранда. Левый угол обрушился, перила в паре мест сломаны, но все-таки это была настоящая веранда, по-прежнему очаровательная, несмотря на ветхость. Или как раз благодаря  ветхости. Тесс предположила, что веранды в больших магазинах вышли из моды, поскольку побуждали покупателей присесть и поболтать о бейсболе или погоде, вместо того чтобы поскорее расплатиться и уехать, дабы предъявить кредитку на следующей кассе. С козырька веранды криво свисала рекламная вывеска, еще более затертая, чем знак бензоколонки. Подойдя ближе, Тесс приставила ладонь ко лбу, чтобы лучше разглядеть надпись. «ТЕБЕ ПОНРАВИТСЯ». Чья же это реклама?
Ей почти удалось выудить ответ из бездонных закромов памяти, но тут ход ее мыслей прервал шум мотора. Тесс оглянулась, в уверенности, что «Зомби-пекари» все-таки вернулись. Послышался истошный скрежет тормозов. Это оказался не белый фургон, а старый «форд»-пикап убогого синего цвета с фарами, залепленными шпатлевкой «Бондо». Водитель в бейсболке и комбинезоне разглядывал сброшенные в канаву деревяшки.
– Эй! – позвала Тесс. – Прошу прощения, сэр!
Мужчина махнул ей рукой, припарковался у магазина и выключил дряхлый мотор. Тесс пришло в голову, что это равносильно эвтаназии.
– Добрый день, – сказал он. – Это вы убрали всю ту ерунду с дороги?
– Да, кроме куска, проколовшего мне покрышку. И… – И телефон здесь не работает,  чуть не выпалила Тесс, но вовремя сдержалась. Она, хрупкая женщина под сорок, оказалась наедине с незнакомцем. Причем таким крупным. – И вот я здесь.
– Могу помочь, если запаска найдется, – проговорил мужчина, выбираясь из своего пикапа.
Тесс растерялась. Незнакомец оказался не просто крупным – здоровенным. И дело не только в росте под два метра. Огромное брюхо, толстые ляжки, сам широкий, как шкаф. Тесс понимала, что пялиться невежливо (еще одна истина, усвоенная с молоком матери), но не могла отвести взгляд. Уж на что Рамона Норвилл была тучной женщиной, но по сравнению с этим парнем казалась балериной.
– Знаю, знаю, – весело произнес он. – Не ожидали встретить в здешней глуши Зеленого Великана , верно? – Он был вовсе не зеленым, а темно-коричневым от загара. Глаза тоже карие, и даже кепка – бурая, пусть и выцветшая в некоторых местах почти до белизны, словно на нее брызнули отбеливателем.
– Прошу прощения, – ответила Тесс. – Такое впечатление, будто вы не ездите на своем пикапе, а носите его на себе.
Подбоченившись, мужчина хохотнул.
– Никогда не слышал ничего подобного. Впрочем, вы правы. Вот выиграю в лотерею, куплю «хаммер».
– Боюсь, на «хаммер» у меня не хватит, но, если поменяете покрышку, с радостью заплачу пятьдесят долларов.
– Да ладно, я за так вам поменяю. Вы убрали это безобразие с дороги и тем самым уберегли меня от аварии.
– Мимо проезжал фургон с забавным скелетом, но ему удалось проскочить.
Громила уже направился было к «форду» Тесс, но замер на полпути.
– Кто-то проехал мимо и не предложил помочь?
– Видимо, он меня не заметил.
– И не остановился, чтобы убрать мусор?
– Нет.
– Просто покатил дальше?
– Да. – Что-то в его расспросах ее насторожило. Но потом громила улыбнулся, и Тесс решила, что напрасно волнуется.
– Запаска, надо полагать, под багажником?
– Да. По крайней мере, я так думаю. Нужно просто…
– Потянуть вон за ту ручку. Плавали, знаем.
Здоровяк продолжил путь к машине Тесс, засунув руки в карманы комбинезона. Дверь его пикапа осталась приоткрытой, в кабине горел свет. Решив, что аккумулятор там столь же старый, как и сам автомобиль, Тесс распахнула дверь (петли заскрежетали едва ли не громче, чем тормоза), а потом захлопнула. Сквозь заднее стекло кабины она случайно заглянула в кузов. На ржавом ребристом полу валялись куски дерева. Выкрашенные белой краской и утыканные гвоздями.
На мгновение Тесс будто увидела себя со стороны. Металлическое тиканье вывески «ТЕБЕ ПОНРАВИТСЯ» стало напоминать не старый будильник, а бомбу с часовым механизмом.
Деревяшки ни при чем, сказала себе Тесс; такие мелочи имеют значение лишь в книгах, которые она не писала, и в фильмах, которые крайне редко смотрела: гадких, кровавых. Однако уговоры не помогли. Значит, выхода всего два: либо сохранять безмятежный вид, потому что выдать себя слишком страшно, либо бежать в лес по ту сторону дороги.
Прежде чем она успела принять решение, в нос ей ударил ядреный запах мужского пота. Незнакомец возвышался прямо у нее за спиной, по-прежнему держа руки в карманах.
– Давай лучше я просто тебя трахну, вместо того, чтобы шину менять, – вкрадчиво произнес он. – Как на это смотришь?
Тесс бросилась прочь – но лишь мысленно. В реальной жизни она осталась стоять, прижавшись спиной к пикапу, а над ней нависал мужчина – огромный, заслоняющий собой солнце. Кто бы мог подумать, что меньше двух часов назад четыреста человек (в основном дамы в шляпках) аплодировали ей в маленьком, но вполне достойном зале. А где-то к югу отсюда ее ждет Фритци. До Тесс – с трудом, не сразу – дошло: возможно, она больше никогда не увидит своего кота.
– Пожалуйста, не убивай меня, – словно со стороны донесся ее сдавленный голос.
– Ах ты сука, – невозмутимо произнес громила, будто говорил о погоде. Вывеска над верандой продолжала монотонно раскачиваться. – Трусливая потаскуха, черт бы тебя побрал.
Он вынул правую руку из кармана. Здоровенную такую ручищу. На толстом пальце блеснул перстень с красным камнем, похожим на рубин. Слишком большой, чтобы быть настоящим. Тесс решила, что это просто стекло. Вывеска продолжала поскрипывать. «ТЕБЕ ПОНРАВИТСЯ». Пальцы незнакомца сжались в кулак, который устремился к Тесс, вырастая в размерах, пока не затмил собой все.
Послышался приглушенный лязг металла. Тесс решила, что это ее голова стукнулась о борт пикапа. «Зомби-пекари»,  мелькнула мысль, и все вокруг потемнело.

6 

Она очнулась в просторном полутемном помещении. Пахло сырым деревом, древним кофе и доисторическими соленьями. С потолка криво свисал старый вентилятор, похожий на сломанную карусель из фильма Хичкока «Незнакомцы в поезде». Тесс лежала на полу, раздетая ниже пояса, а громила ее насиловал. Правда, основные страдания ей причинял не столько сам акт, сколько вес насильника: он наваливался на нее всем телом, так что она едва могла вздохнуть. Все происходило будто в кошмарном сне. Нос распух, на затылке выросла внушительная шишка, в ягодицы впились щепки. Во сне такое не замечаешь. И не чувствуешь боли: обычно просыпаешься раньше. Значит, это не сон. Громила действительно ее насиловал. Он затащил Тесс в заброшенный магазин и трахал, а тем временем в косых лучах послеполуденного солнца лениво кружились золотистые пылинки. Где-то люди слушали музыку, заказывали товары в Интернете, спали, болтали по телефону, а здесь мужчина насиловал женщину, и этой женщиной была Тесс. Он забрал ее трусики – из кармана комбинезона выглядывали кружева. Ей вспомнился фильм «Избавление», который она видела на ретроспективном показе в колледже, – в те дни ей хватало смелости смотреть такое кино. Сымай-ка штанишки,  сказал один из деревенских увальней, прежде чем изнасиловать толстяка-горожанина. Странные мысли приходят на ум, когда лежишь под тушей весом в три сотни фунтов, а член насильника ерзает внутри тебя туда-сюда, словно несмазанный поршень.
– Пожалуйста, хватит, – взмолилась она. – Не надо.
– Еще как надо, – отозвался громила, и вновь кулак закрыл обзор. Щеку обдало жаром, в голове что-то щелкнуло, и Тесс отключилась.

7 

Когда она снова пришла в себя, он пританцовывал вокруг нее, вскидывая руки и фальшиво горланя «Браун шугар» . Солнце клонилось к закату, сквозь стекла – немытые, но на удивление целые – в магазин лился огненный свет. За громилой пританцовывала его тень, наползая на стену, на которой виднелись квадраты, оставшиеся от рекламных вывесок. По полу зловеще грохотали тяжелые ботинки.
Тесс увидела свои брюки – скомканные, они валялись под стойкой, где некогда располагалась касса (вероятно, по соседству с подносами с вареными яйцами и маринованными свиными ножками). Пахло плесенью. Чертовски болели лицо и грудь, но сильнее всего там, внизу, где, по ощущениям, все было разорвано.
Притворись мертвой. Это твой единственный шанс. 
Тесс закрыла глаза. Пение стихло. Снова запахло мужским потом, на сей раз резче.
Это оттого, что он разогрелся.  Забыв о своем намерении прикинуться мертвой, Тесс попыталась крикнуть. Но прежде чем ей удалось издать хоть звук, громила мощными лапищами схватил ее за горло и принялся душить. Все, мне конец,  подумала она спокойно, даже с облегчением. По крайней мере, боль прекратится, и она больше не увидит этого монстра, пляшущего в пылающем свете закатного солнца.
Тесс отключилась.

8 

Когда Тесс пришла в себя в третий раз, вокруг царила черно-серебристая мгла. Она как будто плыла.
Вот, значит, каково это – умереть. 
Но потом она почувствовала на себе огромные руки – его руки – и ощутила боль, колючей проволокой сдавливающую горло. Громила не задушил ее насмерть, зато теперь у нее на шее появилось ожерелье из отпечатков его ладоней и пальцев.
Наступила ночь. Взошла полная луна. Громила нес Тесс по парковке заброшенного магазина мимо пикапа. Ее машины не было видно. «Форд» исчез.
Где ты, Том? 
Он остановился на краю дороги. Тесс улавливала запах пота, чувствовала, как вздымается и опадает его грудь. Вечерний воздух холодил голые ноги. Вывеска по-прежнему монотонно звякала. «ТЕБЕ ПОНРАВИТСЯ».
Он думает, я умерла? Навряд ли. У меня же до сих пор идет кровь. 
А может, уже и не идет. Трудно сказать. Тесс обмякла, чувствуя себя девушкой из фильма ужасов, которую очередной Джейсон, Майкл или Фредди, расправившись с остальными персонажами, тащит в свое логово в глухом лесу, чтобы приковать цепью к крюку под потолком. В таких фильмах всегда присутствует цепь и крюк в потолке.
Громила двинулся дальше. По залатанному асфальту Стэгг-роуд грохотали здоровенные ботинки: топ-топ-топ . Затем, уже на другой стороне дороги, Тесс услышала треск: он пинками расшвыривал деревяшки, которые она так тщательно убрала и сбросила в кювет. Звяканье вывески стихло. Зажурчала вода; не речка, даже не ручей – так, жалкая струйка. Громила с глухим ворчанием опустился на колени.
Теперь он точно меня убьет. По крайней мере, я больше не услышу его ужасного пения. В том-то и прелесть, как говорит Рамона. 
– Эй, детка, – ласково произнес он.
Тесс не ответила. Громила склонился над ней, заглянул в ее полуприкрытые глаза. Ей стоило огромных усилий держать их неподвижными. Если веки дрогнут, если он заметит хотя бы слезинку…
– Эй. – Он похлопал ее по щеке. Голова Тесс безвольно мотнулась в сторону. – Эй! – На сей раз последовала сильная пощечина по другой щеке. Голова Тесс мотнулась в другую сторону.
Громила ущипнул ее за сосок, но поскольку он не потрудился снять с нее блузку и бюстгальтер, получилось не больно. Тесс не шевельнулась.
– Прости, что назвал сукой, – проговорил он по-прежнему ласково. – Приятно было тебя трахнуть. Люблю дамочек постарше.
Тесс поняла – похоже, он и правда считает ее мертвой. Внезапно ей отчаянно захотелось жить.
Громила снова взял ее на руки. В нос ударил тошнотворный запах пота, щеку больно уколола щетина. Тесс изо всех сил сдерживалась, чтобы не отвернуться. Он легонько поцеловал ее в уголок рта.
– Прости, я был немного груб.
Тесс почувствовала, что ее снова несут. Журчание воды стало громче. Лунный свет погас. Запахло – нет, завоняло – гниющей листвой. Громила положил ее в мелкую воду, и она едва не вскрикнула от холода. Он попытался поставить Тесс на ноги, но ее колени подогнулись и почти сразу уперлись в рифленую металлическую поверхность. Только не шевелись. Главное – оставаться неподвижной. 
– Черт, – задумчиво произнес громила и принялся куда-то ее запихивать.
Тесс продолжала оставаться неподвижной, когда что-то – наверное, ветка – болезненно прочертило линию вдоль спины. Колени скребли по рифленому металлу. Ягодицы утопали в рыхлой массе. Запах гнили усилился. Тесс отчаянно хотелось выкашлять его из легких. Под поясницей собралась мокрая подушка из прелых листьев.
Если он поймет, что я жива, я его ударю. И буду бить, бить, бить… 
Однако этого не случилось. Тесс долго боялась открыть глаза. Ей все казалось, что громила сидит на корточках, заглядывает в трубу, в которую ее запихнул, и ждет, когда она шевельнется. Неужели он не понял, что она жива? Наверняка же чувствовал, как бьется ее сердце. И что толку драться с великаном из пикапа? Он вытащит ее одной рукой за ногу и снова примется душить. На сей раз до конца.
Тесс продолжала лежать в груде мокрой листвы, глядя из-под полуопущенных век в пустоту и притворяясь мертвой. Ее окутал серый морок, граничащий с обмороком. Это продолжалось довольно долго, хотя, возможно, ей только так казалось. Заслышав звук мотора – это его пикап, нет сомнений, – Тесс подумала: Мне чудится, или я просто сплю. Он все еще здесь. 
Однако неровный рокот мотора сначала стал чуть громче, а потом постепенно стих. Стэгг-роуд опустела.
Это обман. 
У Тесс началась настоящая истерика. Как бы то ни было, нельзя лежать здесь всю ночь. Она приподняла голову (и тут же поморщилась от боли в истерзанной шее), выглянула из дренажной трубы и увидела безупречный серебристый круг луны. Потом начала было, извиваясь, выползать наружу, но остановилась.
Это обман. Возможно, тебе просто послышалось. Он все еще здесь. 
На сей раз эта мысль показалась ей более убедительной – отчасти из-за того, что снаружи никого не было видно. В триллерах и фильмах ужасов в конце обычно наступает затишье, а потом – мощная кульминация. Белая рука, всплывающая на поверхность озера в «Избавлении». Алан Аркин, набрасывающийся на Сьюзи в «Дождись темноты». Тесс не любила ужастики, но, когда тебя изнасиловали и едва не убили, в памяти сами собой открываются целые залежи воспоминаний из разных страшилок.
Наверняка громила все еще здесь. Может, у него есть сообщник, который отогнал пикап. А сам он по-прежнему сидит рядом с трубой и терпеливо ждет. Кто родился в деревне, умеет ждать.
– Сымай-ка штанишки, – прошептала Тесс, но тут же зажала рот ладонью. Вдруг он услышит?
Прошло пять минут или около того. От холодной воды ее начало трясти. Скоро и зубы застучат. Тогда он точно услышит.
Он уехал. 
Может, да, а может, и нет. 
Пожалуй, не стоит вылезать из трубы тем же путем, как она туда попала. Дренажная труба проходит под дорогой, а поскольку здесь течет вода – значит, труба не забита. Можно проползти вперед, взглянуть на стоянку у магазина и удостовериться, что пикап действительно уехал. Правда, если у громилы есть сообщник, это не поможет, но в глубине души, там, где прятался здравый смысл, Тесс чувствовала: нет никакого сообщника. Если бы он был, то тоже захотел бы ею воспользоваться. К тому же громилы обычно работают в одиночку.
Если он уехал, что тогда? 
Тесс не знала. Она не могла представить свою дальнейшую жизнь после дня, проведенного в заброшенном магазине, и вечера в дренажной трубе на куче гнилой листвы. Может, и не стоит об этом думать. Надо сосредоточиться на том, чтобы добраться домой, к Фритци, и скормить ему пакетик «Вкусного обеда». Она ясно представила упаковку «Вкусного обеда» на полке в уютной кладовке.
Тесс перевернулась на живот и оперлась на локти, приготовившись ползти. А потом увидела своих соседей по трубе. Один из трупов уже почти превратился в скелет (умоляюще протягивающий костлявые руки), но на черепе сохранилось достаточно волос, чтобы стало ясно – это женщина. Второй мог сойти за изуродованный манекен, если бы не выпученные глаза и вываленный язык. Этот был посвежее, но до него успели добраться дикие звери; даже в темноте Тесс смогла различить ухмыляющийся оскал мертвой.
Из волос манекена выбрался жук, пополз по переносице.
Хрипло вскрикнув, Тесс задом вылезла из трубы, вскочила на ноги. Мокрая одежда прилипла к груди и животу, а ниже пояса на ней ничего не было. И хотя она не вырубилась (по крайней мере, так ей казалось), ее сознание на некоторое время помутилось.
События последующего часа представлялись ей темной сценой, освещаемой случайными вспышками прожекторов. По сцене брела истерзанная женщина со сломанным носом и окровавленными бедрами. А потом все вновь погружалось во мрак.

9 

Она оказалась в магазине, в просторном центральном зале, в котором некогда стояли стеллажи, морозильный шкаф (возможно) и холодильник для пива (наверняка). По-прежнему пахло кофе и соленьями. Громила забыл ее брюки или рассчитывал вернуться за ними позже – когда наберет еще обломков с гвоздями. Тесс выудила брюки из-под стойки. Рядом валялись ее туфли и телефон – разумеется, расколоченный в хлам. Он обязательно вернется. Резинка для волос пропала. Тесс вспомнилось (смутно, словно событие из раннего детства), что сегодня одна из зрительниц спросила, где она купила эту резинку, и неожиданно захлопала, услышав ответ: в «Джей-Си-Пенни». Она вспомнила, как великан пел «Браун шугар» – по-детски фальшиво и монотонно, – и снова потеряла сознание.

10 

Тесс пришла в себя где-то на задворках магазина. С неба струился лунный свет. Ее лихорадило. На плечах – рваный коврик; откуда он взялся, осталось загадкой. Ковер был замызганный, но теплый; она постаралась закутаться в него поплотнее. Внезапно до нее дошло, что она ходит вокруг магазина, и это уже второй круг – а может, третий или даже четвертый. Должно быть, она пыталась отыскать свою машину, но каждый раз, не найдя ее, забывала об этом и принималась искать снова. А забывала она из-за того, что ее ударили по голове, изнасиловали, едва не задушили, и теперь ее накрыл шок. Возможно, у нее кровоизлияние в мозг. Как узнать наверняка? Только если очнешься и увидишь ангелов, они-то тебе и расскажут. Ветер усилился, звяканье вывески стало громче. «ТЕБЕ ПОНРАВИТСЯ».
– «Севен-ап». – Голос осип, но все же функционировал. – Вот откуда эта реклама. Тебе понравится, – неожиданно для себя запела она. У нее обычно неплохо получалось петь, а после попытки удушения в голосе появилась приятная хрипотца, как у Бонни Тайлер. – «Севен-ап»… лучше нет… как вкус сигарет! – Ой, тут, кажется, нестыковочка. В любом случае, раз уж голос приобрел такую приятную хрипотцу, стоит спеть что-нибудь более достойное, чем дурацкие рекламные слоганы; если тебя изнасиловали и бросили в дренажную трубу к двум гниющим трупам, надо вынести из этого хоть что-то хорошее.
Спою-ка «Сердечную боль» Бонни Тайлер. Я помню слова. Наверняка смогу вытащить из бездонных закромов памяти – главной сокровищницы любого писателя… 
Она снова вырубилась.

11 

Тесс сидела на камне и плакала навзрыд. Плечи по-прежнему укрывал рваный коврик. В паху все горело. Судя по кислому привкусу во рту, где-то на пути между магазином и камнем ее стошнило, но она ничего не помнила. Помнила только…
Меня изнасиловали. Меня изнасиловали. Меня изнасиловали! 
– Не ты первая, не ты последняя. – Это жесткое, но справедливое утверждение, вырвавшееся между всхлипываниями, не смогло ее утешить.
Он пытался меня убить. Чуть не убил! 
Да-да. Однако промах громилы тоже не показался ей таким уж утешением. Она посмотрела налево в сторону магазина, оставшегося в пятидесяти ярдах от нее.
Он убил других женщин! Они лежат там, в трубе! По ним ползают насекомые, а им уже все равно! 
– Да-да, – проговорила она голосом Бонни Тайлер и снова погрузилась в небытие.

12 

Тесс брела по Стэгг-роуд, распевая «Сердечную боль». Сзади послышался звук мотора. Она резко обернулась и едва не потеряла равновесие: на вершине пригорка, с которого она спустилась, показался свет фар. Это он. Громила. Он вернулся в магазин, увидел, что ее одежда исчезла, заглянул в трубу, понял, что она сбежала, и отправился на поиски.
Тесс бросилась в кювет. Споткнувшись, приземлилась на одно колено, выронила коврик, вскочила и кинулась в кусты. Ветка до крови оцарапала лицо. Словно со стороны послышался ее собственный испуганный плач. Она опустилась на четвереньки, растрепанные волосы упали на глаза.
Дорогу озарил свет фар. Тесс ясно увидела брошенный коврик и поняла – Громила тоже его увидит. Он остановится и вылезет из машины. Она попытается сбежать, но он ее поймает. Она закричит, но никто не услышит. В подобных историях именно так и происходит. Он убьет ее, но сперва снова изнасилует.
Машина – обычная легковушка, не пикап – проехала мимо, не замедлив хода. Оттуда на полную громкость звучала песня группы «Бэкмен-Тернер овердрайв»: «Де-де-детка, ты еще ничего не ви-ви-видала». Наконец габаритные огни скрылись во тьме. Чувствуя, что вот-вот снова вырубится, Тесс похлопала себя по щекам.
– Нет!  – прорычала она голосом Бонни Тайлер. – Нет. 
Ей отчаянно хотелось свернуться клубком где-нибудь под кустом, но она понимала – это не выход. Луна клонилась к горизонту. Видимо, скоро рассвет. Оставаться здесь нельзя. Прятаться нет смысла. Надо думать, что делать дальше.
Вытащив из кювета коврик, Тесс накинула его на плечи, дотронулась до ушей, уже зная, чего ожидать. Бриллиантовые серьги, одна из немногих ее драгоценностей, исчезли. Она снова разрыдалась, но приступ вскоре миновал. Наконец Тесс вернулась к реальности – по крайней мере, ощутила себя в здравом уме и в собственном теле.
Думай, Тесса Джин! 
Ладно, попробуем. Но думать будем на ходу. И хватит петь – изменившийся голос звучал уж слишком зловеще. Словно, изнасиловав ее, громила создал новую женщину. Ей не хотелось становиться новой женщиной. Она нравилась себе прежней.
Надо двигаться вперед. Идти в лунном свете, волоча за собой собственную тень. Что это за дорога? Стэгг-роуд. Если верить Тому, когда Тесс угодила в ловушку громилы, до пересечения Стэгг-роуд и сорок седьмого шоссе оставалось около четырех миль. Не так уж плохо; чтобы держать себя в форме, она старалась ходить по три мили в день, в ненастную погоду на помощь приходила беговая дорожка. Правда, это ее первый поход в качестве Новой Тесс – истерзанной, окровавленной, охрипшей. Но есть и хорошая сторона: она согреется, одежда подсохнет, и туфли у нее без каблуков. Будь на ней босоножки на шпильках, ночной променад получился бы куда менее приятным. Впрочем, его и так нельзя назвать удачным. Нет, нет, нет…
Думай! 
Но прежде чем Тесс успела собраться с мыслями, впереди мелькнул свет фар. Она нырнула в подлесок, на сей раз крепко вцепившись в коврик. К счастью, это снова оказалась легковушка. Водитель ее не заметил.
Все равно это мог быть он. Вдруг он поменял автомобиль. Вернулся домой, в свое логово, и взял другую машину. Подумал: «Она увидит легковушку и выйдет из укрытия. Проголосует, тут-то я ее и поймаю». 
Да-да, именно так и происходит в фильмах ужасов, верно? «Кричащие жертвы‐4», или «Ужас на Стэгг-роуд‐2», или…
Чтобы не потерять сознание, Тесс снова шлепнула себя по щеке. Вот доберется она домой, накормит кота, уляжется в постель (предварительно заперев все замки и включив все лампы) – и тогда вырубится. Но не сейчас. Нет, ни за что. Сейчас надо идти, прячась от машин. Если повезет, она доберется до сорок седьмого шоссе, а там наверняка есть магазин. Настоящий, работающий магазин. Кошелек остался в «форде» (где бы он ни находился), зато она помнит номер телефонной карточки: номер домашнего телефона плюс 9712. Просто как дважды два.
На обочине стоял дорожный указатель. В лунном свете Тесс прочла:

ВЫ ВЪЕХАЛИ В КОУЛВИЧ
ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!

– Привет, Коулвич, – прошептала она. – Тебе понравится.
Тесс знала этот населенный пункт, местные называли его «Коллич», – один из множества городков в Новой Англии, в прежние времена преуспевавших за счет текстильных фабрик и продолжающих бороться за жизнь в век свободной торговли, когда брюки и пиджаки современных американцев шьются в Азии и Центральной Америке, – вероятно, детьми, не умеющими читать и писать. Тесс дошла до его окраины. Осталось найти телефон-автомат.
А потом? 
Потом… что потом?
– Вызову лимузин, – проговорила Тесс. На нее снизошло озарение. Да, именно так и нужно поступить. Если это Коулвич, значит, до ее родного Коннектикута миль тридцать, не больше. Служба проката лимузинов, которой она пользовалась, чтобы добраться до аэропорта, или в Хартфорд, или в Нью-Йорк (Тесс старалась по возможности не ездить на машине в черте города), располагалась в соседнем Вудфилде. «Ройял лимузин» работал круглосуточно, к тому же у них есть данные ее кредитной карты.
Приободрившись, Тесс ускорила шаг. Вдали показался свет фар. Она снова спряталась в кусты, напуганная, как затравленный зверек. Крольчиха. По дороге ехал пикап. Ее затрясло от страха. Она не смогла успокоиться, даже когда поняла, что это маленькая белая «тойота», а не огромный старый «форд». Наконец автомобиль скрылся из виду. Тесс попыталась заставить себя вернуться на дорогу, но не смогла. Она снова заплакала, по холодным щекам струились теплые слезы. В глазах опять потемнело. Нельзя этого допустить. Если позволить себе раз за разом погружаться во тьму, оттуда можно просто не вернуться.
Собрав волю в кулак, Тесс мысленно нарисовала картину, как благодарит водителя, подписывает чек, включив в сумму чаевые, и неторопливо движется к дому по окаймленной цветами дорожке. Приподнимает почтовый ящик, достает запасной ключ. Прислушивается к тревожному мяуканью Фритци.
Мысль о коте придала ей сил. Она выбралась из кустов и продолжила путь, готовая в любой момент броситься в укрытие. Громила по-прежнему где-то рядом. Теперь он всегда будет рядом, пока не окажется за решеткой. Но чтобы это произошло, придется обратиться в полицию. Тут же перед внутренним взором возник заголовок в «Нью-Йорк пост»:

АВТОРА КНИГ ПРО ВЯЗАЛЬНЫЙ КРУЖОК
ИЗ УИЛЛОУ-ГРОУВ
ИЗНАСИЛОВАЛИ ПОСЛЕ ВЫСТУПЛЕНИЯ
В КНИЖНОМ КЛУБЕ

Таблоиды наверняка опубликуют фотографию десятилетней давности, сделанную после выхода первой книги о вязальном кружке, когда ей не было и тридцати: по спине водопадом струятся длинные светлые волосы, красивые ноги едва прикрыты коротенькой юбкой. В те времена Тесс носила босоножки на шпильке, которые мужчины вроде громилы расценивали как призыв к сексу. В газетах не упомянут, что теперь она на десять лет старше, на десять килограммов тяжелее и во время нападения была одета в благопристойный – не сказать, старомодный – деловой костюм; такие подробности желтую прессу не интересуют. Статья будет написана вполне в уважительном тоне (разве что между строк промелькнет едва уловимый намек), зато фотография доходчиво донесет старый как мир посыл: Она сама напрашивалась… вот и получила .
Неужели так и произойдет, или это стыд и попранное чувство собственного достоинства диктуют самый худший вариант развития событий? Или, может, это говорит внутренний голос, советующий продолжать прятаться, даже после того как она выберется с жуткой дороги, из ужасного штата Массачусетс, и вернется в безопасный уютный дом в Сток-Виллидж? Тесс не знала. Наверное, истина где-то посередине. В одном она не сомневалась: если история получит огласку, о ней узнает вся страна. Такая известность хороша, когда выпускаешь очередную книгу, и совсем не нужна, когда тебя изнасиловали и едва не убили. Тесс живо представила, как кто-нибудь из читателей задает ей вопрос: «А вы не давали ему повода?»
Разумеется, нет; даже в своем нынешнем состоянии она это понимала… а еще в зале обязательно найдется человек, который поднимет руку и спросит: «Вы собираетесь написать об этом?»
И что ему ответить? Что вообще можно  ответить?
Ничего. Я убегу со сцены, зажав уши. 
Нет.
Никогда.
Не будет больше никаких творческих встреч. Как ей теперь общаться с читателями и раздавать автографы, зная, что громила может сидеть в зале, улыбаться с заднего ряда, наблюдать за ней из-под козырька своей дурацкой кепки с белесыми пятнами? Теребя в кармане ее серьги.
От мысли о том, чтобы заявить в полицию, Тесс бросило в жар. Щеки залила краска стыда. Пусть она не Сью Графтон и не Джанет Иванович, но все-таки публичная персона. Возможно, про ее историю расскажут в новостях на Си-эн-эн. Тогда весь мир узнает, что чокнутый громила всласть поимел создательницу саги об Уиллоу-Гроув. Может даже всплыть тот факт, что он забрал ее трусы в качестве сувенира. На Си-эн-эн об этом, конечно, не станут упоминать, но «Нэшнл инквайер» или «Инсайд вью» не столь щепетильны.
Источник, близкий к расследованию, сообщил, что в комоде задержанного насильника обнаружены трусы писательницы; голубые с кружевной отделкой, фирмы «Виктория сикрет». 
– Нет, я не смогу, – проговорила Тесс. – Не буду ничего рассказывать.
Но ты у него не первая, могут последовать и другие жертвы… 
Тесс отбросила эту мысль. Нет у нее сил размышлять о моральном долге. Она подумает об этом позже, если Господь дарует ей такую возможность… похоже, Он все-таки ее не оставил. Но не сейчас. Не на пустой дороге, где свет фар может означать, что за рулем сидит ее насильник.
Вот так. Теперь он – «ее» насильник.

13 

Примерно через милю после указателя Тесс почувствовала ритмичную пульсацию, исходившую как будто из-под асфальта. Сперва ей вспомнились морлоки из романа Герберта Уэллса, обитающие в недрах земли и налаживающие бесчисленные механизмы, но минут через пять она поняла – это ритм бас-гитары. По мере приближения стали слышны и другие инструменты. На горизонте показался свет – на сей раз не автомобильные фары, а белые и розовые неоновые лампы. В воздухе разносилась песня «Мустанг Салли» и веселый полупьяный смех, прерываемый восторженными возгласами. От этих звуков Тесс едва не расплакалась.
Придорожный кабак, располагающийся в большом старом амбаре, назывался «Бродяга». Тесс задумчиво остановилась у края до отказа заполненной парковки. Откуда столько машин? Потом до нее дошло: сегодня же пятница. Судя по всему, жители Коулвича и близлежащих городков по пятницам отдыхают именно в «Бродяге». Наверняка там есть телефон, но слишком уж много народу. Кто-нибудь обязательно заметит ее опухшее лицо и разбитый нос, начнет расспрашивать, а она пока не в состоянии придумать правдоподобную историю. Не сейчас. Даже к висящему у входа телефону-автомату не подойти: там тоже целая толпа. Ну еще бы – в нынешние времена, если хочешь покурить, приходится выходить на улицу. К тому же…
Там может оказаться громила. Разве он не скакал вокруг нее, фальшиво распевая песню «Роллинг Стоунз»? Или ей это привиделось? Нет, вряд ли. А вдруг, избавившись от ее машины, он вернулся именно сюда, в «Бродягу», чтобы оторваться на всю катушку?
Зазвучала весьма пристойная аранжировка старой песни группы «Крэмпс»: «Улизнет ли киска от пса?» Сегодня моей киске улизнуть не удалось.  Прежняя Тесс не одобрила бы подобную шутку, однако Новая Тесс сочла ее забавной. Она испустила хриплый смешок и продолжила путь, переместившись на другую сторону дороги, подальше от света фонарей.
Пройдя еще немного, Тесс заметила в разгрузочной зоне старый белый фургон. Неоновых ламп здесь не было, но при лунном свете она без труда различила скелет, молотящий по кексам-барабанам. Неудивительно, что водитель не остановился убрать обломки с дороги: «Зомби-пекари» опаздывали на выступление, а это было чревато, потому что в пятницу вечером в «Бродяге» все бурлило, ревело и гремело.
– Улизнет ли киска от пса? – Тесс покрепче обмотала коврик вокруг шеи. Не норковый палантин, конечно, но в холодную октябрьскую ночь все лучше, чем ничего.

14 

Добравшись до пересечения Стэгг-роуд и сорок седьмого шоссе, Тесс увидела нечто замечательное – бензоколонку. На бетонной стене между туалетами висели два телефона-автомата.
Сначала она воспользовалась дамской комнатой. Ей пришлось зажать рот рукой, чтобы не вскрикнуть: при мочеиспускании в промежности жгло так, будто туда сунули пылающий спичечный коробок. Когда она поднялась с сиденья, по щекам вновь потекли слезы. Жидкость в унитазе была бледно-розового цвета. Тесс очень аккуратно промокнула между ног туалетной бумагой и спустила воду. Хорошо бы сделать из бумаги прокладку и подложить в нижнее белье, но это оказалось невозможно: громила забрал ее трусы на память.
– Ах ты сволочь, – пробормотала она.
Прежде чем выйти из туалета, Тесс взглянула в замызганное зеркало над раковиной. Оттуда на нее смотрела избитая испуганная женщина.

15 

Оказывается, в наши дни воспользоваться телефоном-автоматом не так-то просто, даже если помнишь номер телефонной карточки. В первом автомате связь шла только в одну сторону: Тесс оператора слышала, а тот ее – нет. Второй аппарат висел криво, что не очень-то обнадеживало, но все-таки работал. В трубке постоянно звучал противный писк, тем не менее разговаривать было можно. Правда, у Тесс не нашлось ни ручки, ни карандаша – они остались в сумочке, а сумочка пропала.
– Вы не можете просто меня соединить? – спросила она.
– Нет, мэм, чтобы воспользоваться кредитной картой, вы должны самостоятельно набрать номер. – Оператор говорила таким тоном, будто объясняла очевидные истины несмышленому малышу. Тесс и в самом деле чувствовала себя как несмышленый малыш. Она попросила продиктовать телефон и записала его пальцем на грязной стене.
На парковке остановился пикап. Оттуда выскочили два хохочущих старшеклассника и вбежали в магазин при заправке.
В глазах у Тесс потемнело. Сердце с легкостью акробата подпрыгнуло к горлу, заглушив зарождающийся крик. Прислонившись лбом к холодной стене, она сделала глубокий вдох. Перед мысленным взором вновь встал громила с руками в карманах. Тесс открыла глаза и набрала накорябанный в пыли номер.
Она приготовилась услышать автоответчик или равнодушный голос диспетчера, сообщающий, что у них нет свободных машин, – а на что вы рассчитывали в пятницу вечером, вы с рождения такая тупая, леди, или только сегодня? Однако уже со второго гудка трубку взяла энергичная женщина по имени Андреа. Выслушав Тесс, она сказала, что машину подадут в ближайшее время, водителя зовут Мануэль. Да-да, адрес ей известен – из «Бродяги» часто вызывают такси.
– Хорошо, но я не совсем там, – уточнила Тесс. – Я на перекрестке в полумиле от…
– Да, мэм, понятно, – ответила Андреа. – На заправке. Мы и туда иногда ездим. Бывает, люди отправляются своим ходом, а потом чувствуют, что перебрали, и звонят нам. Машина будет через сорок пять минут, максимум час.
– Отлично, – сказала Тесс. К глазам вновь подступили слезы – на сей раз от благодарности, хотя расслабляться еще рано. В подобных историях надежды героинь часто оказываются тщетными. – Я буду на углу у телефона-автомата. Жду.
Сейчас она спросит, трезвая я или нет. Потому что голос у меня явно ненормальный. 
Однако Андреа хотела узнать лишь одно: как Тесс будет платить – наличными или кредиткой?
– Чеком «Американ экспресс». Мои данные есть у вас в базе.
– Да, мэм, вижу. Спасибо, что обратились в «Ройял лимузин». Каждый клиент для нас – король. – И, не дожидаясь ответа, Андреа повесила трубку.
Не успела Тесс отойти от телефона, как из-за угла выбежал мужчина – он, это он!  – и направился прямо к ней. На сей раз она не смогла даже вскрикнуть: ее парализовал ужас.
Это оказался один из старшеклассников. Он пробежал мимо, не взглянув на Тесс, и скрылся в мужском туалете. Хлопнула дверь. Через мгновение раздался восторженный гогот молодого жеребца, опорожняющего переполненный мочевой пузырь.
Тесс обошла здание заправки и встала у зловонного мусорного бака (Не просто встала, а затаилась , подумала она) в ожидании, когда мальчишка закончит свое дело и уйдет. Дождавшись, она вернулась к телефонным автоматам и взглянула на дорогу. Несмотря на боль во всем теле, в животе урчало от голода. Тесс пропустила ужин – когда тебя изнасиловали и едва не убили, как-то не до еды. Хорошо бы поживиться снэками, которые обычно продаются на заправках – сгодятся даже неестественно желтые крекеры с арахисовым маслом, – но денег не было. Впрочем, будь кошелек при ней, она все равно не рискнула бы зайти в магазинчик: в безжалостно ярком свете флуоресцентных ламп даже здоровый человек выглядит так, будто у него рак поджелудочной. Продавец увидит ее исцарапанные щеки и лоб, сломанный нос, разбитые губы; он или она ничего не скажет, только вытаращит глаза или чуть заметно подожмет губы. Ибо – давайте уж начистоту – люди считают, что избитая женщина – это забавно. Особенно в пятницу вечером. Что это с вами приключилось, дамочка? Парень на вас потратился, а вы ему не дали? 
Ей вспомнилась старая шутка: Почему в Америке каждый год насчитывают триста избитых женщин? Да потому что они, черт возьми, слов не понимают .
– Ну и ладно, – прошептала она. – Дома поем. Салат с тунцом, например.
Звучит неплохо, правда в глубине души зрело убеждение, что время салата с тунцом, как и противных желтых крекеров с заправки, прошло. Образ лимузина, который вот-вот приедет и увезет ее из этого кошмара, казался призрачным, словно мираж.
Издалека доносился шум машин, мчащихся по восемьдесят четвертой трассе, – той самой, по которой мчалась бы и Тесс, если бы не соблазнилась короткой дорогой. Люди, которых никто не насиловал и не запихивал в дренажную трубу, ехали по своим делам. Безмятежный гул моторов лишь усиливал ее одиночество.

16 

Наконец подъехал лимузин. Водитель вышел наружу, огляделся. Тесс наблюдала за ним из-за угла. Это был невысокий мужчина в костюме и очках, не похожий на насильника… правда, не все громилы – насильники и не все насильники – громилы. Впрочем, придется ему довериться. Если хочешь добраться до дома и накормить Фритци, выбора нет. Тесс бросила свой импровизированный палантин рядом с телефоном-автоматом и неторопливым уверенным шагом направилась к машине. После темноты свет от магазина казался ослепительно ярким.
Сейчас он спросит, что со мной случилось, и предложит отвезти в больницу. 
Однако Мануэль (которому, вероятно, доводилось лицезреть виды и похуже) лишь открыл перед ней дверцу и произнес:
– Добро пожаловать в «Ройял лимузин», мэм. – К оливковой коже и темным глазам прилагался мягкий испанский акцент.
– Каждый клиент для вас – король, – подхватила Тесс и попыталась улыбнуться распухшими губами.
– Да, мэм. – И только. Благослови господь Мануэля, которому, вероятно, доводилось лицезреть виды и похуже, – там, откуда он родом, или на заднем сиденье этой самой машины. Кто знает, какие секреты хранят водители лимузинов? Материала хватит на целую книгу. Жанр, конечно, не совсем в духе Тесс… впрочем, одному Богу известно, какие книги она будет писать после всего, что с ней произошло? И сможет ли писать вообще. Вероятно, сегодняшнее приключение на какое-то время отобьет у нее радость творчества. Возможно, и навсегда. Кто знает?
Осторожно, словно старушка с остеопорозом, Тесс забралась на заднее сиденье лимузина. Как только Мануэль закрыл пассажирскую дверцу, она крепко вцепилась в дверную ручку и принялась наблюдать за ним, желая удостовериться, что за руль сядет именно он, а не громила в комбинезоне. В «Ужасе на Стэгг-роуд‐2» за рулем оказался бы громила – и сразу титры. Относись ко всему с юмором; для здоровья полезно. 
Все-таки за руль сел Мануэль. Слава богу. Тесс расслабилась.
– Едем в Сток-Виллидж, Примроуз-лейн, девятнадцать. Верно?
На мгновение Тесс растерялась: она безошибочно назвала оператору номер телефонной карты, а собственный адрес вылетел из головы.
Успокойся , сказала она себе. Все позади. Это не фильм ужасов, а реальная жизнь. С тобой случилось нечто чудовищное, но все позади. Успокойся .
– Да, Мануэль, верно.
– Будем куда-нибудь заезжать или поедем прямо по адресу? – Намек более чем деликатный; все-таки от него не укрылся внешний вид Тесс.
То, что она до сих пор принимает контрацептивы, – чистой воды удача и, пожалуй, толика оптимизма; если не считать сегодняшнего вечера, у нее три года не было секса. Впрочем, сейчас с удачей туговато, поэтому Тесс радовалась даже такой малости. Мануэль наверняка знает круглосуточную аптеку – таксисты обычно в курсе, – но вряд ли ей хватит духу зайти туда и попросить противозачаточную таблетку. По ее лицу сразу станет ясно, зачем ей это нужно. Опять же, у нее нет денег.
– Никуда не заезжаем, едем домой.
Вскоре они оказались на восемьдесят четвертой трассе, заполненной машинами. Стэгг-роуд и заброшенный магазин остались позади. Впереди ожидал дом с охранной сигнализацией и надежными замками. Слава богу.

17 

Все прошло именно так, как Тесс себе представляла: приезд, добавленные к чеку чаевые, окаймленная цветами дорожка (Тесс попросила Мануэля не уезжать, пока она не войдет в дом), мяуканье Фритци, запасной ключ. Наконец она оказалась внутри. Кот беспокойно крутился у ее ног, требуя, чтобы его погладили и накормили. Тесс выполнила его требования, но сначала заперла входную дверь и впервые за многие месяцы включила охранную сигнализацию. Когда на зеленом экранчике над клавиатурой загорелась надпись «АКТИВИРОВАНО », ей наконец-то немного полегчало. Она взглянула на кухонные часы и с удивлением обнаружила, что всего лишь четверть двенадцатого.
Пока Фритци поедал свое лакомство, Тесс убедилась, что черный ход и дверь во двор надежно заперты, потом проверила окна. Если бы что-то оказалось открыто, сигнализация должна была среагировать, но Тесс ей не доверяла. Окончательно удостоверившись в безопасности своего жилища, она направилась в кладовую и достала с верхней полки коробку, пролежавшую там так долго, что на крышке скопилась пыль.
Пять лет назад по северу Коннектикута и югу Массачусетса прокатилась волна краж со взломом. Преступниками в основном были подонки, подсевшие на «восьмидесятки», – так наркоманы Новой Англии именовали оксиконтин. Населению рекомендовали проявлять бдительность и «предпринимать разумные меры предосторожности». Тесс не являлась ярой сторонницей или противницей личного оружия и не особенно боялась, что к ней вломятся (как давно это было!), но револьвер вполне подходил под определение «разумной меры предосторожности», к тому же она все равно собиралась подробнее изучить его устройство для следующей книги про Уиллоу-Гроув. Так что опасность столкнуться со взломщиками оказалась только на руку.
Тесс поехала в Хартфорд и зашла в оружейный магазин, лучший по отзывам в Интернете. Продавец порекомендовал ей «смит-вессон» тридцать восьмого калибра по прозвищу «соковыжималка». Тесс купила его по большей части из-за названия. Также продавец посоветовал хороший тир на окраине Сток-Виллидж. Как только положенные двое суток ожидания истекли и Тесс наконец получила револьвер, она дисциплинированно отправилась в тир и прошла недельный курс обучения, во время которого отстреляла четыре сотни патронов. Звуки выстрелов сперва будоражили, но быстро наскучили. С тех пор «соковыжималка» мирно покоилась в кладовке вместе с пятью десятками патронов и разрешением на ношение оружия.
Тесс заряжала револьвер, чувствуя себя лучше – увереннее –  с каждым вставленным патроном. Потом положила его на кухонный стол и проверила автоответчик. Пришло сообщение от Пэтси Макклейн из соседнего дома: «Вечером я не увидела у тебя света. Ты, наверное, решила заночевать в Чикопи? Или, может, уехала в Бостон? В общем, я достала запасной ключ и накормила Фритци. Ах да, почта на столике в коридоре. Увы, там только реклама. Если вернешься, позвони завтра утром, пока я не уехала на работу. Хочу убедиться, что у тебя все в порядке».
– Эй, Фритц. – Тесс наклонилась и погладила кота. – Я смотрю, сегодня у тебя двойная порция. Ах ты хитрю…
В глазах потемнело. Если бы Тесс не успела схватиться за кухонный стол, то растянулась бы на линолеуме во весь рост. Она изумленно вскрикнула – звук собственного голоса донесся до нее как будто издалека. Фритци дернул ушами, прищурился, внимательно взглянул на хозяйку, убедился, что она не собирается падать (по крайней мере, на него) и продолжил поглощать второй ужин.
По-прежнему держась за стол, Тесс медленно выпрямилась и открыла холодильник. Салата с тунцом там не обнаружилось, зато оказался творог с клубничным вареньем. Она жадно набросилась на него и выскребла из контейнера все до дна. Творог приятно холодил саднящее горло. Тесс сомневалась, что сможет проглотить что-нибудь мясное, даже консервированного тунца.
Она попила яблочный сок прямо из бутылки, рыгнула и побрела в ванную. Револьвер взяла с собой, не спуская палец с предохранителя, как учили.
На полке над раковиной стояло овальное увеличительное зеркало – рождественский подарок от брата, живущего в Нью-Мексико. На раме была надпись позолоченными буквами: «Я – КРАСОТКА». Прежняя Тесс пользовалась этим зеркалом, когда выщипывала брови и подправляла макияж. Новая Тесс внимательно рассмотрела глаза: воспаленные, но зрачки одного размера. Она выключила свет в ванной, досчитала до двадцати, снова включила и проверила зрачки. Вроде все в порядке; значит, череп не проломлен. Разве что сотрясение мозга, легонькое такое сотрясеньице…
Откуда мне знать? Я получила степень бакалавра гуманитарных наук в Коннектикутском университете и являюсь крупным специалистом по старушкам-сыщицам, которые на протяжении каждой книги обмениваются рецептами из Интернета (приходится их слегка перерабатывать, чтобы меня не обвинили в плагиате). Я могу ночью впасть в кому или умереть от кровоизлияния в мозг. Пэтси найдет мое тело, когда явится кормить кота. Тебе нужно к доктору, Тесса Джин, ты и сама это знаешь. 
А еще Тесс знала, что если пойдет к доктору, ее несчастья станут достоянием общественности. Врачи дают клятву хранить тайну пациента, и женщина, работающая юристом, уборщицей или риелтором, вполне может рассчитывать на конфиденциальность. В принципе, Тесс тоже могла бы на нее рассчитывать. Наверное. С другой стороны, посмотрите, что случилось с кинозвездой Фэррой Фосетт: кто-то из медработников проболтался, и она стала мишенью для желтой прессы. Тесс самолично слышала о психиатрических проблемах одного писателя, широко известного благодаря пикантным рассказам о любвеобильном повесе. Не далее чем пару месяцев назад ее собственный агент пересказывала ей самые сочные сплетни… а Тесс слушала.
Не просто слушала , подумала она, разглядывая распухшее лицо, а тут же передала эту чушь дальше .
Даже если врач и медсестры не станут болтать об избитой, изнасилованной и ограбленной писательнице, как же другие пациенты, которые увидят ее в приемном покое? Для кого-то она не просто посторонняя женщина, попавшая в беду, а автор дамских детективов из Сток-Виллидж – да-да, та самая, пишет про старушек-сыщиц, пару лет назад о них сняли фильм, его показывали на канале «Лайфтайм», о господи, видели бы вы ее!
По крайней мере, нос не сломан. Правда, болит так, что и не подумаешь, будто он цел. Распух, конечно (ах, бедный), но дышать можно. В аптечке есть викодин, он снимет боль. Добавим фонари под глазами, распухшую щеку, кольцо синяков на шее. Такие можно получить лишь одним способом. А еще – множественные ушибы, кровоподтеки и царапины на спине, ногах и заднице. Правда, блузка и брюки прикроют срам – тарам-пам-пам.
Шикарно. Я теперь поэт. Кто бы мог подумать. 
– Шея… можно надеть свитер с воротником.
Точно. Октябрь – самое время для свитера с воротником. А Пэтси совру, будто ночью упала с лестницы и ударилась лицом. Например… 
– Я услышала какой-то шум, вышла на лестницу, а Фритци бросился мне под ноги.
При звуке своего имени кот мяукнул.
– В результате неудачно налетела на перила. Можно даже…
Можно даже оставить на перилах отметину – скажем, молотком для отбивания мяса. Стукнуть несильно, просто чтобы сбить краску. Врачу (или проницательной пожилой сыщице вроде Дорин Маркис, старейшине вязального кружка) такой ерундой мозги не запудришь, но простодушная Пэтси Макклейн, чей муж ни разу за двадцать лет не поднял на нее руку, должна купиться.
– Вообще-то, мне нечего стыдиться, – прошептала Тесс, глядя в зеркало на незнакомую женщину со свернутым носом и распухшими губами. – Совершенно нечего. – Да, это правда, но, если история всплывет наружу, ей все равно будет стыдно. Ее словно выставят голой напоказ. Голой беззащитной жертвой.
А как же другие женщины, Тесса Джин? Те, что лежат в трубе? 
Нужно будет о них подумать, но не сегодня. Сегодня она вымотана и измучена до предела.
В глубине истерзанной души тлели угли ненависти к мужчине, который виноват в произошедшем. Который поставил ее в нынешнее положение. Тесс взглянула на револьвер, лежащий на раковине. Окажись громила здесь, она бы выстрелила без малейших колебаний. Эта неожиданная мысль ее смутила. И в то же время придала душевных сил.

18 

Тесс взяла молоток для мяса и стукнула пару раз по перилам. От усталости ей казалось, будто все происходит в чьем-то чужом сне. Она оглядела отметину, решила, что та смотрится слишком нарочитой, и нанесла еще пару легких ударов. Убедившись, что перила выглядят так, будто она и правда ударилась о них лицом – тем местом, где сейчас красовался самый большой синяк, – Тесс медленно поднялась наверх, сжимая в руке револьвер, и замерла у дверей спальни.
А вдруг он там? Если громила забрал сумочку, то мог выяснить адрес. До ее возвращения сигнализация не работала (очень непредусмотрительно). Он мог припарковать свой пикап за углом и выломать замок на кухонной двери – для этого и стамеска сгодится.
Будь он здесь, я бы его учуяла. По запаху пота. И застрелила бы. Никаких «Лечь на пол» или «Держи руки на виду, я звоню в службу спасения», никакой ерунды из фильмов ужасов. Я бы просто его застрелила. Но знаешь, что сказала бы ему напоследок? 
– Тебе понравится, – хриплым голосом проговорила Тесс. Да, именно. Он не понял бы, но это не важно.
В каком-то смысле ей даже захотелось, чтобы громила оказался здесь, в ее комнате. Наверное, Новая Тесс просто малость рехнулась. Ну и что? Игра стоит свеч. Если застрелить его, будет легче пережить публичное унижение. А еще – надо мыслить позитивно – продажи точно вырастут!
Вот бы увидеть ужас в его глазах, когда он поймет, что я действительно собираюсь его убить. Это хоть немного восстановило бы справедливость. 
Тесс целую вечность нащупывала выключатель, умирая от страха, что ее вот-вот схватят за руку. Она медленно разделась, расстегнула брюки и жалобно всхлипнула, увидев на лобке засохшую кровь. Потом включила обжигающе горячую воду, помыла те места, к которым можно прикоснуться, и ополоснула все остальные. Чистая горячая вода – именно то, что нужно. Ей отчаянно хотелось избавиться от мужского запаха и затхлой вони ковра. Потом она села на унитаз. На сей раз мочеиспускание прошло менее болезненно, но вспышка боли, пронзившая ее мозг, когда она попыталась – очень осторожно – выпрямить скособоченный нос, заставила ее вскрикнуть. Ну и что? У Нелл Гвинн, знаменитой актрисы елизаветинских времен, тоже был искривленный нос. Тесс где-то читала об этом.
Она натянула фланелевую пижаму, улеглась в постель и некоторое время лежала с включенным светом. На туалетном столике покоилась «соковыжималка» тридцать восьмого калибра. Тесс боялась, что не уснет, поскольку воспаленное воображение будет принимать каждый звук с улицы за поступь громилы. Но тут к ней на кровать забрался Фритци, свернулся клубочком, замурлыкал. Стало легче.
Я дома , подумала она. Я дома. Дома .

19 

Когда Тесс проснулась в шесть часов утра, в окно лился привычный для этого времени суток солнечный свет. Впереди много дел и решений, но прямо сейчас приятно осознавать, что она жива и лежит в своей постели, а не в дренажной трубе.
На сей раз ей удалось нормально пописать. Крови не было. Тесс снова встала под горячий душ, закрыла глаза, подставила распухшее лицо под струю. Постояв так в свое удовольствие, она медленно намылила волосы шампунем, помассировала кожу головы, обходя то место, куда пришелся удар громилы. Глубокая царапина на спине поначалу саднила, но потом боль прошла. Тесс погрузилась в блаженство и даже не вспомнила сцену в ванной из фильма «Психо».
Под душем всегда хорошо думалось – там влажно и тепло, словно в материнской утробе, – а сейчас ей требовалось как следует подумать.
Я не хочу идти к доктору Хедстрому. Нет нужды к нему обращаться. Значит, решено – не пойду. Хотя позже – через пару недель, когда лицо заживет, – придется провериться на венерические заболевания… 
– И на СПИД, – проговорила Тесс и поморщилась от боли в разбитых губах. При одной мысли о СПИДе мороз пробежал по коже. Тем не менее, тест необходимо сделать, хотя бы для собственного спокойствия. Но дело сейчас не в этом. Заявлять или не заявлять о насилии над собой – это одно. А вот женщины в трубе – совсем другое. Они-то пострадали куда серьезнее. А как же следующая жертва громилы? Он не остановится, нет никаких сомнений. Через месяц или через год – жертва обязательно появится. Выключив душ, Тесс вдруг поняла, что следующей может стать и она, если громила проверит трубу и поймет, что ее там нет, а одежда исчезла из магазина. Если он заглянул к ней в сумочку – а он наверняка уже это сделал, – значит, у него есть ее адрес.
– И бриллиантовые серьги, – сказала она. – Грязный извращенец украл мои серьги.
Даже если громила какое-то время будет держаться подальше от магазина и дренажной трубы, Тесс все равно в ответе за тех женщин. И она не вправе уклоняться лишь потому, что ее фотография может оказаться на обложке «Инсайд вью».
В это безмятежное утро в пригороде Коннектикута ей пришел в голову до смешного простой выход: анонимный звонок в полицию. За то, что писательница с десятилетним стажем сразу до этого не додумалась, полагается желтая карточка. Надо сообщить о месте преступления – Стэгг-роуд, заброшенный магазин с вывеской «ТЕБЕ ПОНРАВИТСЯ» – и дать описание громилы. Неужели трудно вычислить человека с такой внешностью? Или синий пикап с фарами, залепленными шпатлевкой?
Просто как дважды два.
Но потом, пока Тесс сушила волосы феном, ее взгляд упал на «соковыжималку» тридцать восьмого калибра, и она подумала: Слишком просто. Потому что …
– Мне-то от этого какая радость? – спросила она у Фритци. Кот равнодушно взирал на нее блестящими зелеными глазами. – Мне-то какая радость?

20 

Полтора часа спустя на кухне. В раковине отмокает миска из-под хлопьев. На столе остывает вторая чашка кофе. Тесс разговаривает по телефону.
– О господи! – воскликнула Пэтси. – Я сейчас приду!
– Не надо, у меня все в порядке. На работу опоздаешь.
– По субботам у нас не так строго. А тебе нужно к врачу. Вдруг сотрясение мозга?
– Нет у меня сотрясения, просто синяки. Мне стыдно идти к врачу, потому что я вчера перебрала. Минимум три лишних бокала. Единственное, на что меня хватило, – вызвать лимузин до дома.
– Ты уверена, что нос не сломан?
– Да… почти.
– У Фритци все в порядке?
Тесс искренне расхохоталась.
– Я, поддатая, вышла среди ночи на лестницу, потому что услышала пожарную сигнализацию, споткнулась о кота и чуть не убилась насмерть, а ты сочувствуешь коту. Очень мило.
– Дорогая, я не…
– Да ладно, я шучу. Иди на работу и не переживай. Не хочу, чтобы ты охала и ахала при виде моих фингалов. Можно подумать, меня навестил бывший муж, если бы такой был.
– Никто не решился бы поднять на тебя руку, – уверенно заявила Пэтси. – Ты же девушка с характером.
– Это точно. Никому спуску не дам.
– У тебя голос хриплый.
– Ко всему прочему еще и простудилась.
– Ну… если вечером что-то понадобится… куриный бульон, обезболивающее, диск с Джонни Деппом…
– Если что, я позвоню. А теперь иди на работу. Модницы, разыскивающие платья от Энн Тейлор шестого размера, без тебя не обойдутся.
– Отвали, подруга, – со смехом отозвалась Пэтси и повесила трубку.
Тесс поставила кружку с кофе на стол. Рядом с сахарницей лежал револьвер: не картина Дали, конечно, но похоже. Вспомнив свой веселый голос, Тесс разрыдалась. Теперь ей придется притворяться и лгать, пока она сама не поверит в свою ложь.
– Сволочь! – выкрикнула она. – Подонок! Ненавижу!
За семь часов Тесс дважды принимала душ, но по-прежнему ощущала себя грязной. Она промыла влагалище спринцовкой, но все равно чувствовала внутри…
– Его скользкую сардельку.
Тесс вскочила на ноги, краем глаза заметив, как метнулся прочь встревоженный кот, и еле успела добежать до раковины. Кофе и хлопья мощной струей исторглись наружу. Удостоверившись, что приступ прошел, она забрала револьвер и опять направилась в душ.

21 

Она лежала на кровати, закутавшись в уютный махровый халат, и размышляла, откуда лучше сделать анонимный звонок. Из оживленного людного места. С парковкой, чтобы позвонить и сразу же уехать. Например, из торгового центра. Еще вопрос – в какое отделение полиции обращаться. В Коулвич – но не слишком ли мелко? Может, сразу в полицию штата? Нужно записать все, что она хочет сказать… так будет быстрее… и ничего важного не забу…
Тесс уснула, лежа на кровати в лучах солнечного света.

22 

Где-то в другой вселенной зазвонил телефон. Когда звонки прекратились, Тесс услышала собственный безмятежный голос: Вы позвонили…  Кто-то оставил сообщение. Голос вроде женский. К тому времени как Тесс окончательно проснулась, женщина уже повесила трубку.
На часах без четверти десять. Тесс проспала два часа. На мгновение она испугалась: может, у нее все-таки сотрясение мозга? Но потом успокоилась – вчера ей пришлось многое пережить и потратить много сил. Неудивительно, что ей хочется спать. Может, она и днем вздремнет (после очередного душа), но сперва нужно сделать одно дело. Исполнить долг.
Тесс надела длинную твидовую юбку и мешковатый свитер с воротником, прикрывающим подбородок. Замазала консилером синяк на щеке. Полностью скрыть его не удалось, и даже самые большие солнечные очки не смогли замаскировать фонари под глазами (про распухшие губы и говорить нечего), но макияж все-таки немного улучшил внешний вид. Сам факт его нанесения помогал чувствовать себя увереннее. Решительнее.
Спустившись вниз, Тесс нажала кнопку автоответчика. Вероятно, на нем будет дежурное сообщение от Рамоны Норвилл: вчера все прошло хорошо, надеюсь, вам понравилось, отзывы отличные, приезжайте к нам еще (ага, размечталась), и все в таком духе. Но это оказалась не Рамона, а некто Бетси Нил из «Бродяги».
«Мы стараемся предотвращать вождение в нетрезвом виде, поэтому звоним клиентам, оставившим машины на нашей парковке после закрытия, – проговорила Бетси Нил. – Вы можете забрать свой «форд-экспедишн», номер штата Коннектикут 775 NSD, сегодня до пяти часов дня. После пяти машина будет за ваш счет эвакуирована в автосервис «Экселлент» по адресу: 1500 Джон-Хиггинс-роуд, Северный Коулвич. Пожалуйста, обратите внимание, что у нас нет ключей от машины. Вероятно, вы забрали их с собой. – Бетси Нил помолчала. – У нас также имеются ваши личные вещи, поэтому просим зайти к нам в офис. Захватите удостоверение личности. Спасибо и хорошего дня».
Опустившись на диван, Тесс рассмеялась. Прежде чем услышать заученную речь этой Бетси Нил, она намеревалась отправиться в торговый центр на машине. У нее нет ни сумочки, ни ключей, ни даже автомобиля, а она собиралась выйти во двор, сесть в свой «форд» и…
Тесс откинулась на подушки, задыхаясь от смеха и колотя кулаком по бедру. Фритци смотрел на нее из-под кресла как на ненормальную. Мы все тут ненормальные, выпей-ка чаю , подумала она и захохотала еще заливистее.
Наконец успокоившись (точнее, обессилев), Тесс снова прослушала сообщение. На сей раз внимание писательницы привлекло упоминание ее личных вещей. Сумочка? Может, бриллиантовые серьги? Нет, это вряд ли.
Приехать в «Бродягу» на черном лимузине – пожалуй, перебор. Поэтому Тесс позвонила в «Службу такси Сток-Виллидж». Диспетчер сообщил, что поездка до «Бродяги» будет стоить пятьдесят долларов.
– Извините, что так дорого, но водителю придется возвращаться порожняком.
– Откуда вы знаете? – удивленно спросила Тесс.
– Вы ведь оставили там машину, верно? Такое случается сплошь и рядом, особенно по выходным. Такси прибудет через пятнадцать минут.
Тесс съела печенье (глотать было больно, но поскольку первым завтраком ее стошнило, она проголодалась), а потом встала у окна в ожидании такси, подбрасывая на ладони запасные ключи от машины. План изменился. В торговый центр ей уже не нужно; она заберет свой «форд» (и личные вещи, упомянутые Бетси Нил), проедет полмили до автозаправки и вызовет полицию оттуда.
Так будет гораздо лучше.

23 

Едва машина повернула на Стэгг-роуд, у Тесс участился пульс. К тому времени, как они добрались до «Бродяги», сердце выдавало до ста тридцати ударов в минуту.
– Все в порядке, мэм? – осведомился таксист, вероятно, почувствовав неладное.
– Лучше не бывает. Просто не ожидала, что придется возвращаться сюда утром.
– Никто не ожидает, – отозвался водитель и задумчиво переместил зубочистку из одного уголка рта в другой. – Надо полагать, ключи от вашей машины у них?
– Нет, – безмятежно ответила Тесс, – но там остались мои вещи. Дама, которая мне звонила, не уточнила какие, и я теряюсь в догадках.
Господи, я говорю совсем как одна из моих старушек-сыщиц. 
Таксист вернул зубочистку на прежнее место.
– Я заплачу вам десятку сверху, если подождете, пока я оттуда не выйду. – Тесс кивнула в сторону бара. – Хочу удостовериться, что моя машина заведется.
– Не вопрос.
А если я закричу, потому что там громила, бегите ко мне на помощь, ладно? 
Впрочем, Тесс не произнесла бы это вслух, даже если бы не боялась показаться съехавшей с катушек. Водитель, толстый, одышливый мужчина лет пятидесяти – не соперник здоровенному амбалу, если уж дойдет до потасовки… в фильме ужасов так бы и произошло.
Меня специально сюда выманили , с замиранием сердца подумала Тесс. Звонила подружка громилы, такая же чокнутая, как и он сам .
Что за глупая мысль! Однако путь до «Бродяги» показался чересчур длинным, а звук шагов по утрамбованной грязи чересчур громким: топ-топ-топ . Парковка, прошлым вечером набитая машинами под завязку, теперь опустела: на ней оказалось всего четыре автомобиля, один из которых – ее «форд». Он стоял в самом дальнем углу – еще бы, громиле наверняка не хотелось, чтобы его заметили. Тесс обратила внимание, что на левом переднем колесе стоит старая черная покрышка; она отличалась от трех остальных, но выглядела вполне годной. Он заменил ее. Ну конечно, а как бы ему удалось убрать машину из его… его…
Зоны отдыха. Места охоты. Он пригнал «форд» сюда, поставил на стоянку, потом пешком вернулся в заброшенный магазин и сел в свой пикап. Хорошо, что я не оказалась здесь раньше; он увидел бы, что я брожу вокруг бара, и меня бы сейчас тут не было. 
Тесс оглянулась. В фильмах ужасов, которые теперь постоянно приходили ей на ум, такси непременно умчалось бы прочь, бросив ее на произвол судьбы, однако машина по-прежнему стояла на месте. Тесс помахала водителю, тот махнул ей в ответ. Все хорошо. Ее «форд» здесь, громилы нет. Он сейчас у себя дома (в своем логове) – должно быть, отсыпается после вчерашних похождений.
На двери бара висела табличка: «ЗАКРЫТО». Тесс постучала – никто не ответил. Она взялась за ручку – дверь поддалась. Прямо как в фильме: ручка поворачивается, героиня (неизменно дрожащим голосом) спрашивает: «Есть тут кто-нибудь?» И дураку понятно, что внутрь заходить не надо, но она все равно идет.
Снова оглянувшись на водителя, Тесс напомнила себе о револьвере в сумочке и вошла в бар.

24 

Она оказалась в вестибюле, протянувшемся вдоль всего здания со стороны парковки. Стены украшены фотографиями знаменитостей: музыканты в коже, музыканты в джинсах, девчачьи группы в мини-юбках. За вешалками пристроился небольшой бар – никаких табуретов, только стойка, за которой можно выпить, пока ждешь друзей или если основной зал переполнен. Над рядами бутылок светится одна-единственная рекламная вывеска: «БУДВАЙЗЕР».
Будвайзер. Тебе понравится , подумала Тесс.
Она сняла темные очки, чтобы не споткнуться, и заглянула в главный зал. Ни души! Одуряюще пахло пивом. Под потолком неподвижно висел померкший зеркальный шар. Деревянный пол напоминал каток для скейтеров, на котором Тесс с подружками тусовались каждые летние каникулы с восьмого класса и до конца школы. На сцене по-прежнему стояли инструменты – вероятно, сегодня вечером «Зомби-пекари» устроят очередной праздник рок-н-ролла.
– Добрый день, – проговорила Тесс. Ее голос эхом отозвался в пустом зале.
– Я здесь, – послышалось сзади.

25 

Будь голос мужским, Тесс бы завизжала. Она умудрилась сдержать крик, но обернулась так быстро, что чуть не потеряла равновесие. Стоявшая у вешалок невысокая тщедушная женщина, удивленно моргнув, отступила на шаг назад.
– Эй, полегче!
– Вы меня напугали, – сказала Тесс.
– Вижу. – Вокруг лица незнакомки клубилось облако спутанных волос, из которых торчал карандаш. У нее были необычные голубые глаза, один чуть больше другого. Девушка с картины Пикассо , подумала Тесс. – Вы – дама с «фордом» или дама с «хондой»?
– С «фордом».
– Есть документ, удостоверяющий личность?
– Даже два, но фотография только на паспорте. Все остальное в сумочке. В смысле, в другой сумочке. Я надеялась, что она у вас.
– К сожалению, нет. Может, вы засунули ее под сиденье? Мы заглядываем только в бардачок, и то если машина не заперта. Ваша была открыта. На страховом полисе есть ваш номер телефона. Полагаю, вам это известно. Наверное, ваша сумочка дома. – Судя по голосу Бетси Нил, она в этом сомневалась. – Документа с фотографией хватит, лишь бы вы там были на себя похожи.
Бетси Нил повела Тесс к двери за гардеробом, а потом – по узкому извилистому коридору, огибающему главный зал. И здесь на стенах красовались снимки музыкантов. В какой-то момент женщин накрыло облако хлорки, от которого у Тесс защипало в глазах и запершило в горле.
– Если вас сейчас смущает туалетная вонь, представьте, как тут пахнет в разгар вечера, – сказала Бетси и добавила: – Ой, точно – вы же здесь были.
Тесс промолчала.
В конце коридора находилась дверь с табличкой: «СЛУЖЕБНОЕ ПОМЕЩЕНИЕ». За ней располагался просторный уютный кабинет, залитый утренним светом. На стене висел портрет Барака Обамы, под ним – наклейка на бампер со слоганом: «ДА, МЫ МОЖЕМ». Тесс выглянула в окно – такси стояло за углом, но она видела его тень.
Хорошо. Жди меня, и получишь свою десятку. А если я не появлюсь, не заходи сюда. Сразу вызывай полицию. 
Бетси Нил подошла к столу и села.
– Давайте ваши документы.
Тесс пошарила в сумочке, вынула паспорт и удостоверение гильдии писателей. Паспорт не особенно заинтересовал Бетси, зато при виде удостоверения у нее округлились глаза.
– Ого! Вы – автор книг про Уиллоу-Гроув!
Тесс вымученно улыбнулась, превозмогая боль в разбитых губах.
– Есть такое дело. – Голос звучал сбивчиво, словно ее знобило.
– Моя бабушка их обожает!
– Она не одинока, – ответила Тесс. – Когда любовь охватит и следующее поколение, живущее не только на пенсию, – куплю себе усадьбу во Франции.
Эта фраза часто вызывала улыбку собеседников Тесс, но Бетси Нил никак на нее не отреагировала.
– Надеюсь, это случилось не здесь. – Она не стала уточнять, что именно, но Тесс знала, о чем она, и Бетси Нил знала, что Тесс знает.
У Тесс промелькнула мысль повторить историю, придуманную для Пэтси – сработавшая пожарная сигнализация, бросившийся под ноги кот, падение, удар о перила, – но она решила этого не делать. Бетси Нил явно трудится здесь только днем и вряд ли часто посещает «Бродягу» в часы его работы, однако наверняка не питает иллюзий насчет того, что тут творится по вечерам, когда гости напиваются. Именно она приходит сюда по субботам с утра и обзванивает загулявших клиентов. Наверняка ей доводилось слышать множество историй, как кто-то споткнулся, упал в душе и так далее.
– Не здесь, – отозвалась Тесс. – Не беспокойтесь.
– И не на парковке? Если это произошло там, я сообщу мистеру Рамблу, и он поговорит с охраной. Мистер Рамбл – хозяин заведения, а охранники обязаны постоянно мониторить видеокамеры, когда у нас многолюдно.
– Это произошло уже после того, как я ушла отсюда.
Теперь, если заявлять в полицию, то уж точно анонимно. Я солгала, а она запомнит мои слова. 
Заявлять или не заявлять? Ну конечно, заявлять. Правда ведь?
– Мне очень жаль. – Бетси Нил помолчала, словно не решаясь продолжить, и наконец произнесла: – Не в обиду будет сказано, но, пожалуй, подобные места не для вас. Вам пришлось несладко, а если история попадет в газеты… моя бабушка очень расстроится.
Тесс согласилась. А поскольку она умела убедительно врать (собственно, это умение и приносило ей доход), то решила применить свой талант.
– Плохой бойфренд – хуже, чем укусы злой змеи . Не помню, кто сказал. Вроде из Библии. Или доктор Фил . В любом случае с ним покончено.
– Многие женщины так говорят, а потом дают слабину. Кто сделал это с вами однажды…
– Сделает это снова. Знаю, я поступила глупо. Если речь не о сумочке, то что из моих вещей у вас?
Мисс Нил повернулась в офисном кресле (солнце упало ей на лицо, высветив необычные голубые глаза), выдвинула ящик стола и достала Тома-навигатора. Тесс была рада вновь встретить своего надежного спутника. Нельзя сказать, что ситуация кардинально улучшилась, но все-таки это шажок в верном направлении.
– Обычно мы ничего не забираем из машин клиентов, просто выясняем адрес и телефон, но мне не захотелось оставлять его в салоне. Ради такой дорогой вещи вор не погнушается разбить стекло, а навигатор стоял у вас прямо на торпеде.
– Спасибо. – Тесс почувствовала, как к глазам, скрытым за темными очками, подступают слезы. – Очень предусмотрительно с вашей стороны.
Бетси Нил мгновенно сбросила маску строгости и тепло улыбнулась.
– Не за что. Если этот ваш бойфренд приползет на коленях, умоляя дать ему второй шанс, вспомните о моей бабушке и всех ваших преданных читательницах и скажите: «Вали отсюда, Хосе». – Она подумала. – Только общайтесь с ним через дверную цепочку. Потому что плохой бойфренд действительно хуже злой змеи.
– Отличный совет. Ну, мне пора. Я договорилась с таксистом, что он подождет, пока я не заведу машину.
Все могло на этом и закончиться, но Бетси Нил, внезапно смутившись, попросила Тесс дать автограф для бабушки. Разумеется, та не смогла отказать. Бетси нашла какой-то офисный блокнот, с помощью линейки оторвала от листка логотип «Бродяги» и положила листок перед ней.
– Напишите «Для Мэри, моей преданной поклонницы». Можно?
Ну конечно. Пока Тесс проставляла дату, ей на ум пришла новая тема для разговора.
– Когда мы с моим бойфрендом… ну… ссорились, мне помог один мужчина. Если бы не он, мне досталось бы еще больше. – Да! Меня могли даже изнасиловать!  – Я хотела бы его отблагодарить, но не знаю его имени.
– Вряд ли я смогу помочь, я же работаю в офисе.
– Но вы ведь местная?
– Да…
– Я встретила его в магазинчике неподалеку.
– На автозаправке?
– Да. Мы с моим парнем там поругались. Из-за машины. Я не хотела садиться за руль и ему не разрешала. Мы все время спорили об этом, пока шли по дороге… брели… от «Бродяги».
Бетси Нил улыбнулась, как улыбаются заезженной шутке.
– В общем, тот мужчина подъехал на старом пикапе с такой пластиковой штукой от ржавчины вокруг фар…
– «Бондо»?
– Понятия не имею. – Тесс отлично знала, что это и как называется. Ее отец пользовался только этой маркой. – Когда он вышел из машины, я подумала: он не едет в ней, а носит ее на себе.
Бетси Нил улыбнулась.
– Кажется, я знаю, о ком вы.
– Правда?
– Он был здоровый или здоровенный ?
– Здоровенный. – Тесс почувствовала, как в груди нарастает восторг предвкушения. Такое же ощущение она испытывала, когда ниточки лихо закрученного сюжета начинали сплетаться воедино, и каждый раз удивлялась – и в то же время не удивлялась. Большего удовлетворения трудно представить.
– У него на мизинце был перстень с красным камнем?
– Да! Похож на рубин, но слишком большой для настоящего. И коричневая кепка…
– С белыми пятнами, – закивала Бетси. – Он ее уже лет десять носит. Это Большой Водила. Не знаю, где он живет, но точно поблизости, не то в Коулвиче, не то в Нестор-Фоллз. Я часто его встречаю – в супермаркете, в магазине хозтоваров, в «Уолмарте». Такого раз увидишь – не забудешь. Его зовут Эл – а фамилия какая-то польская. И не выговоришь – Стрелкович, Станкович, что-то в этом духе. Его адрес наверняка есть в телефонной книге. У них с братом транспортная компания – какие-то там «грузоперевозки». То ли «ястребиные», то ли «орлиные». В общем, что-то птичье. Хотите, поищу?
– Нет, спасибо, – ответила Тесс. – Вы и так мне очень помогли. Меня ждет такси.
– Ладно. Только уж, пожалуйста, держитесь подальше от своего парня. И от «Бродяги» тоже. Но если сболтнете кому-то, что я вам это сказала, мне придется вас убить.
– Справедливо, – улыбнулась Тесс. Уже подойдя к двери, она обернулась. – Можно попросить об одолжении?
– Да, конечно.
– Если вдруг встретите этого Эла с польской фамилией, не говорите, что общались со мной. – Она улыбнулась шире, несмотря на саднящие губы. – Хочу сделать ему сюрприз. Например, какой-нибудь подарок.
– Без проблем.
Тесс задержалась еще ненадолго.
– У вас красивые глаза.
Бетси пожала плечами и улыбнулась.
– Спасибо. Они у меня разной формы. Раньше я стеснялась этого, а теперь…
– Теперь вам очень идет, – заверила ее Тесс. – Вы до них доросли.
– Наверное. Когда мне было двадцать, я даже подрабатывала моделью. Но все-таки некоторые вещи лучше перерастать. Например, пристрастие к вспыльчивым парням.
Что на это ответить? Ничего.

26 

Убедившись, что «форд» заводится, Тесс дала таксисту на чай двадцать долларов вместо десяти. Тот прочувствованно поблагодарил и уехал в направлении восемьдесят четвертой трассы. Тесс последовала за ним, предварительно подключив Тома к прикуривателю и нажав на кнопку.
– Привет, Тесс, – сказал Том. – Похоже, мы собираемся в путешествие.
– Едем домой, малыш Томми, – отозвалась она и выехала с парковки, остро осознавая, что едет на шине, которую поставил человек, чуть не отправивший ее на тот свет. Эл с польской фамилией. Водитель-вредитель. – По пути сделаем одну остановку.
– Не знаю, что у тебя на уме, Тесс, но будь осторожна.
Находись она дома, а не в машине, то же самое сказал бы Фритци, и Тесс точно так же бы не удивилась. Она с детства разговаривала на разные голоса, хотя с восьми или девяти лет проделывала это на людях только ради смеха.
– Я и сама не знаю, что у меня на уме, – не совсем искренне проговорила она.
Впереди – пересечение Стэгг-роуд с сорок седьмым шоссе и автозаправка. Включив поворотник, Тесс свернула к ней и припарковалась ровно между телефонами-автоматами. На пыльной стене виднелся номер службы «Ройял лимузин». Цифры были написаны вкривь и вкось – тот, кто их писал, нетвердо держался на ногах. Тесс пробрал озноб; некоторое время она сидела в машине, обхватив себя руками, потом вышла и направилась к работающему телефону.
Табличка с инструкцией покрыта глубокими царапинами – видимо, какой-то пьяный искорябал ее ключом от машины, – но нужную информацию все же удалось прочесть: служба спасения 911 – звонок бесплатный, поднимите трубку и наберите номер. Просто как дважды два.
Тесс набрала девятку, потом единицу и задумалась. Разобьешь пиньяту – и тайное становится явным. Друзья и коллеги узнают, что ее изнасиловали. Пэтси поймет, что история про бросившегося под ноги Фритци – ложь, порожденная стыдом… а еще подумает, будто Тесс ей не доверяет. Но не это главное. Она в состоянии выстоять перед повышенным вниманием общественности, особенно если не позволит мужчине, которого Бетси Нил называет Большим Водилой, изнасиловать и убить очередную женщину. Пожалуй, ее даже могут выставить героиней – прошлой ночью о таком и помыслить было невозможно, ведь от боли она едва могла пописать, а в голову все время лезли воспоминания о трусиках, свисающих из нагрудного кармана громилы.
Только вот…
– Мне-то от этого какая радость? – еле слышно прошептала Тесс, глядя на телефонный номер, написанный пальцем на грязной стене. – Мне-то какая радость?
И подумала: У меня есть оружие, и я умею им пользоваться .
Она повесила трубку, вернулась в машину и уставилась на экран Тома.
– Надо еще подумать, – произнесла она.
– О чем тут думать? – поинтересовался Том. – Если ты его прикончишь и тебя поймают, сядешь в тюрьму. Изнасиловал он тебя или нет – будет уже не важно.
– Вот об этом и надо подумать, – ответила Тесс и, повернув на сорок седьмое шоссе, направилась в сторону восемьдесят четвертого.
В субботу утром дорога была свободной. Приятно снова очутиться за рулем собственной машины. Как будто ничего и не случилось. Том молчал, но когда Тесс миновала указатель «СЪЕЗД 9. СТОК-ВИЛЛИДЖ 2 МИЛИ», внезапно спросил:
– Ты уверена, это была случайность?
– В смысле? – Тесс вздрогнула. Она произнесла слова Тома сама, низким голосом, который использовала для воображаемого собеседника (совсем не похожим на механические звуки, издаваемые роботом-навигатором), однако мысль была как будто чужой. – Ты хочешь сказать, этот подонок трахнул меня случайно?
– Нет, – ответил Том. – Я говорю, что при обычных обстоятельствах ты вернулась бы домой тем же путем, которым приехала. По восемьдесят четвертой трассе. Но кое-кто подал тебе другую идею. Предложил срезать путь.
– Да, – согласилась Тесс. – Рамона Норвилл подсказала мне ту дорогу. – Она подумала, затем покачала головой. – Слишком маловероятно, дружище.
На это Том ничего не ответил.

27 

Покидая заправку, Тесс сделала мысленную пометку поискать в Интернете транспортную компанию – вероятно, маленькую частную фирмочку, – зарегистрированную в Коулвиче или его окрестностях, в названии которой фигурирует не то орел, не то ястреб. Именно так поступили бы дамы из Уиллоу-Гроув; они обожали Интернет и постоянно переписывались друг с другом, как школьницы. Опять же, интересно проверить, работают ли ее дилетантские детективные методы в реальной жизни.
За полторы мили до дома ей пришло в голову для начала побольше узнать о Рамоне Норвилл. Не исключено, что Рамона, помимо руководства клубом книголюбов, заведует еще и местным обществом по предотвращению изнасилований. Почему бы и нет? Рамона явно лесбиянка, более того – активная, а женщины с подобными наклонностями не очень-то жалуют мужчин-ненасильников.
– Многие пироманы состоят в добровольных пожарных дружинах, – заметил Том, когда Тесс повернула на свою улицу.
– Как прикажешь тебя понимать?
– Не стоит сбрасывать человека со счетов из-за его общественной деятельности. Дамы из вязального кружка никогда бы так не поступили. В любом случае можешь поискать про нее в Интернете. – Тесс не ожидала от Тома столь назидательного тона. Это ей не слишком понравилось.
– Спасибо, что разрешил, Томас, – ответила она.

28 

Однако, оказавшись у себя в кабинете и включив компьютер, Тесс в течение первых пяти минут неподвижно сидела перед экраном и размышляла, действительно ли хочет отыскать громилу и пустить в ход револьвер, или это просто очередная фантазия, характерная для сочинителей вроде нее. В данном случае фантазия о жажде мести. Подобные фильмы она тоже старалась не смотреть, хотя знала об их существовании: полностью отгородиться от культуры может разве что отшельник, а Тесс отшельницей не была. В фильмах об отмщении крепкие парни вроде Чарльза Бронсона или Сильвестра Сталлоне не заморачиваются с вызовом полиции, а сами разбираются со злодеями. Правосудие Дикого Запада. Задай себе только один вопрос: «Везет мне сегодня, мразь?»  Кажется, даже Джоди Фостер, одна из самых знаменитых выпускниц Йельского университета, не избежала участия в таком фильме. Как он назывался? «Храбрая» или что-то в этом духе.
На компьютере включилась экранная заставка «слово дня». Сегодняшнее слово – «баклан». Птица.
– Когда грузы с «Бакланом» отправляете, сами как будто летаете, – произнесла Тесс, подражая голосу Тома. Одно нажатие на кнопку – и заставка исчезла.
Тесс зашла в Интернет, но не в поисковую систему, а на ютьюб, и, сама не зная зачем, набрала в строке поиска «Ричард Уидмарк». Просто так, не раздумывая.
Может, я хочу выяснить, достоин ли он обожания. Рамона считает, что достоин. 
В результате выпал список из множества видеороликов. Самым популярным у зрителей оказалось шестиминутное видео «НАСТОЯЩИЙ ЗЛОДЕЙ ». Несколько сотен тысяч просмотров. В ролике были собраны сцены из трех фильмов, но больше всего Тесс поразила первая. Кино черно-белое, явно малобюджетное… но определенно «то самое». Название говорило само за себя: «Поцелуй смерти».
Тесс просмотрела видео до конца, потом вернулась к фрагменту из «Поцелуя смерти». Уидмарк в роли хихикающего мерзавца угрожал старушке в инвалидном кресле. Он спрашивал: «Где твой хнычущий сынок?», а когда та отказывалась отвечать, говорил: «Знаешь, как я поступаю с нытиками? Стреляю в живот, чтобы те подольше мучились».
Впрочем, старушке он в живот стрелять не стал, а привязал ее к инвалидному креслу проводом от настольной лампы и столкнул с лестницы.
Тесс закрыла ютьюб, набрала в поисковике «Ричард Уидмарк» и нашла то, что ожидала. Он сыграл во множестве фильмов, в основном положительных героев, но главной его ролью стал хихикающий маньяк Томми Удо из киноленты «Поцелуй смерти».
– Ну и что? Иногда сигара – это просто сигара.
– В каком смысле? – уточнил Фритци, принимающий солнечную ванну на подоконнике.
– Рамона могла влюбиться в него, увидев в роли храброго шерифа или отважного капитана военного корабля.
– Что ж, вполне возможно, – согласился Фритци. – Если ты права насчет ее сексуальной ориентации, вряд ли она восторгается мужчинами, которые убивают беспомощных старушек.
Конечно, так оно и есть. Молодец, Фритци.
Кот с сомнением взглянул на Тесс и добавил:
– А может, ты и ошибаешься.
– Даже если и ошибаюсь, – возразила Тесс, – никто не западает на психопатов.
Едва эти слова сорвались с ее губ, как она сама поняла, что сморозила глупость. Если бы люди не западали на психопатов, никто не снимал бы фильмы про маньяка в хоккейной маске или обгорелого парня с ножницами вместо пальцев. Но Фритци великодушно не стал поднимать ее на смех.
– Даже не думай, – предупредила его Тесс. – Вспомни, кто тебя кормит.
Набрав в поисковой строке «Рамона Норвилл», она получила сорок четыре тысячи результатов, добавила «Чикопи» и сократила их до более приемлемых двенадцати тысяч (большинство, разумеется, не в тему). Первое подходящее упоминание обнаружилось на сайте «Еженедельника Чикопи», там же фигурировало имя Тесс: «БИБЛИОТЕКАРЬ РАМОНА НОРВИЛЛ ПРИГЛАШАЕТ В ПЯТНИЦУ НА ВСТРЕЧУ С АВТОРОМ КНИГ ПРО ВЯЗАЛЬНЫЙ КРУЖОК ИЗ УИЛЛОУ-ГРОУВ».
– Вот и я, в центре внимания, – прошептала Тесс. – Поприветствуйте Тессу Джин. А теперь посмотрим на актрису второго плана. – Однако единственной фотографией, прилагавшейся к статье, оказался снимок самой писательницы, который ее помощница обычно посылала в средства массовой информации. Поморщившись, Тесс вернулась в «Гугл», толком не понимая, зачем ей понадобилось смотреть на Рамону. Но, отыскав фото библиотекаря, она наконец разглядела то, о чем по пути домой настойчиво толковало ее подсознание.
В «Еженедельнике Чикопи» от третьего августа была статья «КРАФТ-ПАКЕТЫ ОБЪЯВЛЯЮТ ПЛАН МЕРОПРИЯТИЙ НА ОСЕНЬ». На пороге библиотеки, улыбаясь и жмурясь от солнца, стояла Рамона Норвилл. Снимок получился неудачным: фотографировал явно фрилансер-самоучка, да и выбор наряда у Рамоны подкачал (хотя, возможно, она особенно и не наряжалась): мужской пиджак делал ее грудь невероятно широкой, громоздкие бурые боты служили ей туфлями, а чрезмерно узкие серые брюки плотно облегали части тела, которые Тесс с подружками в средней школе именовали «убойными ляхами».
– Ни хрена себе, Фритци! Ты только взгляни. – Кот не ответил – а как он мог ответить, если Тесс от смятения забыла заговорить его голосом?
Надо убедиться, нет ли ошибки , сказала она себе. Ты испытала сильнейшее потрясение, Тесса Джин, – вероятно, самое сильное, какое может испытать женщина, за исключением разве что сообщения о смертельном диагнозе. Поэтому не спеши .
Закрыв глаза, Тесс вызвала в памяти образ мужчины из старого пикапа с фарами, залепленными шпатлевкой «Бондо». Поначалу он казался вполне дружелюбным. Не ожидали встретить в здешней глуши Зеленого Великана, верно? 
Только он был не зеленым, а дочерна загорелым амбалом, который не ездил в своем пикапе, а носил его на себе.
Рамона Норвилл – пусть не Большой Водила, зато определенно Книголюб-Громила – в сестры ему по возрасту не годится. Может, сейчас она и лесбиянка, но, наверное, так было не всегда, поскольку сходство очевидно.
Похоже, на фотографии – мать моего насильника. 

29 

Тесс прошла на кухню, выпила воды, но не смогла утолить жажду. В дальнем углу буфета с незапамятных времен пылилась початая бутылка текилы. Тесс вытащила ее на свет божий, поискала стакан, а потом глотнула прямо из горлышка. Рот словно опалило огнем, но положительный эффект был достигнут. Тесс еще разок приложилась к бутылке, на сей раз лишь слегка пригубив, и вернула ее на место. Она не собиралась напиваться. Сейчас ей как никогда нужна трезвая голова.
Ярость – величайшая, неукротимая ярость – охватила ее, словно жар, но такого жара ей прежде испытывать не доводилось. В крови бушевала жидкая плазма – с правой стороны бросало в холод, а с левой – там, где сердце, – жгло огнем. Голова при этом оставалась ясной. После текилы – особенно.
Тесс намотала несколько кругов по кухне, потирая синяки на шее, – точно так же она кружила по заброшенному магазину, когда выбралась из дренажной трубы, которую громила предназначил для ее погребения. Получается, Рамона Норвилл отправила ее, Тесс, на убой к сыну-психопату. Неужели это правда? Нет, не может такого быть. Разумно ли делать вывод, что они – мать и сын, основываясь лишь на плохой фотографии и собственной памяти?
Может, фотография и плохая, зато память у меня хорошая. Особенно на лица. 
Так, наверное, все думают, разве нет?
Именно. И вся твоя идея – полная ерунда. Признай это. 
Тесс особо и не возражала – правда, в криминальной хронике (которую она, в отличие от фильмов ужасов, все же смотрела) показывали и не такое. Владелицы жилого дома в Сан-Франциско убивали пожилых постояльцев и закапывали на заднем дворе ради пенсионных чеков. Пилот одной из авиакомпаний убил жену, тело заморозил, а потом измельчил в щеподробилке за гаражом. Мужчина облил собственных детей бензином и поджарил словно цыплят-гриль, чтобы не отдавать жене по решению суда. Женщина, поставляющая жертв для сына-извращенца, – ужасно, маловероятно… но все-таки возможно. Темные глубины человеческой души бездонны.
– Ничего себе… – В голосе Тесс звучали гнев и изумление. – Ну ничего себе…
Выясни. Нужно узнать наверняка. Если получится. 
Она вернулась к компьютеру. Лишь с третьей попытки ей удалось набрать трясущимися пальцами «КОУЛВИЧ ТРАНСПОРТНЫЕ КОМПАНИИ». Самый первый результат: «ГРУЗОПЕРЕВОЗКИ “КРАСНЫЙ ЯСТРЕБ”». Тесс прошла на сайт «Красного ястреба»; на главной странице появился примитивно нарисованный грузовик – на боку намалевана птица (видимо, тот самый красный ястреб), за рулем сидит неестественно улыбающийся водитель. Грузовик проехал по экрану справа налево, развернулся, покатился слева направо и так далее без конца. Сверху красовался слоган, написанный красными, белыми и синими буквами: «НАШ СЕРВИС ВЫЗЫВАЕТ УЛЫБКУ!»
После заставки шли ссылки на другие страницы – контактные телефоны, тарифы, отзывы довольных клиентов. Пропустив все перечисленное, Тесс прошла по последней ссылке, гласившей: «В НАШЕМ АВТОПАРКЕ ПОПОЛНЕНИЕ!» И когда увидела фотографию, все встало на свои места.
Этот снимок качеством оказался получше, чем фото с Рамоной Норвилл на фоне библиотеки. Насильник Тесс сидел за рулем новехонького грузовика, на двери которого затейливым шрифтом было выведено: «ГРУЗОПЕРЕВОЗКИ «КРАСНЫЙ ЯСТРЕБ», КОУЛВИЧ, МАССАЧУСЕТС». Забрызганная отбеливателем кепка отсутствовала. Колючая короткая стрижка придавала громиле еще большее сходство с матерью. Он улыбался той же добродушной улыбкой, которую Тесс имела несчастье лицезреть вчера днем. Ту самую, с которой он произнес: Давай лучше я просто тебя трахну, вместо того, чтобы шину менять. Как на это смотришь? 
При виде фотографии ярость еще быстрее заструилась по жилам Тесс. В висках застучало, но не больно, а даже приятно.
На пальце у громилы сиял перстень с красной стекляшкой.
Подпись под снимком гласила: «Эл Штрелке, президент компании «Грузоперевозки “Красный ястреб”», за рулем новейшего приобретения – грузовика «Питербилт‐389». Теперь эта ломовая лошадка доступна нашим ЛУЧШИМ НА СВЕТЕ КЛИЕНТАМ. Разве Эл не похож на гордого папашу?»
Тесс вспомнила, как он назвал ее сукой и трусливой потаскухой. Она стиснула кулаки, так что ногти впились в ладони, и сжимала их все крепче, наслаждаясь болью.
Гордый папаша.  Взгляд постоянно возвращался к этим словам. Гордый папаша.  Ярость бурлила в ней все сильнее, циркулируя по телу примерно так же, как она циркулировала по кухне, а вечером раньше – по магазину, то приходя в себя, то впадая в забытье, словно актриса, бредущая по темной сцене.
Ты заплатишь, Эл. Плевать на копов, я сама стребую с тебя должок. 
И Рамона Норвилл тоже. Гордая мамаша гордого папаши. Впрочем, насчет нее Тесс все-таки сомневалась. В глубине души она не хотела верить, что женщина может допустить подобное по отношению к другой женщине. Правда, этому могло быть вполне невинное объяснение: Чикопи находится недалеко от Коулвича, и Рамона сама пользовалась этой короткой дорогой.
– Чтобы навещать сына, – кивнула Тесс. – Гордого папашу с новеньким «Питербилтом». Голову даю на отсечение, это она сфотографировала его за рулем. – Вполне естественно, что Рамона посоветовала приглашенной писательнице срезать путь.
Но почему она не добавила: «Я постоянно так езжу, когда навещаю сына?» 
– Может, она не любит обсуждать с незнакомыми людьми годы, проведенные под фамилией Штрелке? Наверняка это было еще до того, как она открыла для себя короткую стрижку и удобные туфли. – Возможно, но не стоит забывать о деревяшках с гвоздями. Рамона Норвилл отправила ее по этой дороге, и ловушка уже была расставлена. Потому что она позвонила сыну? Набрала номер и сказала: Посылаю к тебе сочную киску, не пропусти .
Это еще не делает ее соучастницей… по крайней мере, она могла не знать. Гордый папаша мог сам отслеживать, кого его мать приглашает в собственный клуб. Разве сложно? 
– Легче легкого. – Фритци вспрыгнул на комод и принялся вылизывать лапу.
– Допустим, он увидел фото симпатичной писательницы… наверное, ему известно, по какой дороге мать отправит эту женщину обратно… – Тесс помолчала. – Нет, не годится. Откуда он узнал, что я не поехала в Бостон или в Нью-Йорк, если не от Рамоны?
– Ты нашла его в Интернете, – сказал Фритци. – Может, и он тебя нашел. Точно так же, как и Рамона. В век Интернета ты у всех на виду, твои слова.
Вроде сходится, но выглядит не очень правдоподобно.
Тесс решила, что единственный способ выяснить истину – нанести госпоже Норвилл неожиданный визит и посмотреть ей в глаза. Если при виде чудесного явления создательницы саги о Уиллоу-Гроув она просто удивится – это одно. Но если в ее глазах будет страх – например, вызванный мыслью: Почему ты здесь, а не в дренажной трубе на Стэгг-роуд?  – тогда…
– Это другое дело, верно, Фритци?
Кот лукаво глянул на хозяйку, не переставая вылизываться. Лапка у него мягкая, но внутри скрываются когти. Тесс их видела, а порой и чувствовала.
Она выяснила, где я живу; посмотрим, смогу ли я узнать ее адрес. 
Тесс вернулась к компьютеру, на сей раз с целью найти сайт клуба «Книги и крафт-пакеты». У клуба он наверняка имеется – сейчас у всех есть сайты, даже у пожизненно осужденных преступников. Ее старания увенчались успехом. «Крафт-пакеты» постили заметки о своих членах, отзывы на книги и краткие обзоры прошедших собраний (хорошо хоть, не полные тексты протоколов). Открыв последний раздел, Тесс углубилась в его изучение. Ей не понадобилось много времени, чтобы узнать: десятого июня собрание книголюбов проводилось у Рамоны дома, в Брюстере. Тесс ни разу не бывала в этом городке, но знала, где он находится, – не далее как вчера видела зеленый указатель. Всего в паре-тройке съездов к югу от Чикопи.
Тесс отыскала налоговую отчетность Брюстера и нашла там имя Рамоны Норвилл. В прошлом году она заплатила девятьсот тринадцать долларов и шесть центов налога на недвижимость, а вышеуказанная недвижимость располагается по адресу: Лейсмейкер-лейн, дом семьдесят пять.
– Вот я тебя и нашла, – прошептала Тесс.
– Надо продумать план, – сказал Фритци. – Насколько далеко ты готова зайти?
– Если все подтвердится, то весьма далеко.
Тесс собралась выключить компьютер, но тут ее посетила еще одна идея. Она зашла на сайт «Еженедельника Чикопи» и щелкнула на ссылку «НЕКРОЛОГИ». Там предлагалось набрать интересующую фамилию, и Тесс ввела: «ШТРЕЛКЕ». Результатом поиска стала одна-единственная запись, датированная 1999 годом, – некто Роско Штрелке скоропостижно скончался в собственном доме в возрасте сорока восьми лет. У него остались жена Рамона и двое сыновей: Элвин (23 года) и Лестер (17 лет). Для писательницы, специализирующейся на детективах, пусть даже тех, что снисходительно называют «женскими», фраза «скоропостижно скончался» действует как красная тряпка на быка. Тесс порыскала по сайту «Еженедельника», но больше ничего не нашла.
Некоторое время она задумчиво сидела, барабаня пальцами по подлокотнику кресла, – так она обычно делала, когда затруднялась подобрать слово или фразу. Затем просмотрела список газет западного и южного Массачусетса и нашла спрингфилдский «Республиканец». Стоило ввести имя мужа Рамоны Норвилл, как на экране высветился заголовок: «БИЗНЕСМЕН ИЗ ЧИКОПИ ПОКОНЧИЛ ЖИЗНЬ САМОУБИЙСТВОМ».
Штрелке обнаружили в гараже повесившимся на балке. Предсмертную записку он не оставил, высказываний Рамоны в статье не приводилось, однако имелись показания соседа – дескать, Штрелке был подавлен из-за «проблем со старшим сыном».
– Интересно, какие проблемы приключились у Эла, что ты так расстроился? – спросила Тесс у экрана. – Может, дело касалось девушки? Нападение? Сексуальное насилие? Или что похуже? Если ты поэтому повесился, значит, дерьмовый из тебя папаша.
– А может, Роско помогли, – предположил Фритци. – Например, Рамона. Крупная, сильная женщина. Ты же ее видела.
Снова прозвучал голос, не похожий на те, которыми Тесс обычно разговаривала сама с собой. Она удивленно взглянула на Фритци. Тот посмотрел на нее в ответ, словно спрашивая: Кто, я? 
Сердце подсказывало Тесс взять револьвер и отправиться на Лейсмейкер-лейн. А разум советовал перестать играть в детектива и вызвать полицию. Пусть разбираются. Именно так и поступила бы Прежняя Тесс, но ее больше нет. Она безмерно далека от нынешней, Новой Тесс – как дальняя родственница, которой раз в год посылают открытку на Рождество.
Поскольку Тесс так ничего и не решила – к тому же у нее по-прежнему все болело, – она отправилась в постель и уснула, а через четыре часа проснулась с такой ломотой в теле, что едва смогла встать. Она приняла две таблетки тайленола, дождалась, пока они подействуют, а потом отправилась в видеопрокат «Блокбастер». В сумочке лежала «соковыжималка». Тесс решила брать с собой револьвер, когда ездит одна.
Едва успев в «Блокбастер» до закрытия, она попросила фильм «Храбрая» с Джоди Фостер. Продавец (лет восемнадцати от роду, с зелеными волосами и булавкой в ухе) со снисходительной улыбкой уточнил, что фильм на самом деле называется «Отважная». Мистер Ретро-Панк также сообщил, что за пятьдесят центов можно приобрести попкорн для микроволновки. Тесс хотела отказаться, но в последний момент передумала.
– А почему бы и нет? – сказала она мистеру Ретро-Панку. – Один раз живем.
Тот удивленно взглянул на нее, потом улыбнулся и согласился, что жизнь действительно всего одна.
Дома Тесс разогрела попкорн, вставила диск в проигрыватель и плюхнулась на диван, подложив подушку под поясницу, чтобы царапина меньше болела. Вместе с Фритци они принялись смотреть, как Джоди Фостер гоняется за злодеями (точнее, мразями; как там говорит Клинт Иствуд: Везет мне сегодня, мразь? ), убившими ее жениха. По пути Фостер с помощью пистолета разбиралась и с другими мразями. «Отважная» оказалась из «тех самых» фильмов, но Тесс получила удовольствие. А еще ей пришло в голову, что за эти годы она многое пропустила, – например, вот такие незамысловатые фильмы с примитивным, но неподдельным катарсисом. Когда кино закончилось, она повернулась к Фритци и сказала: «Вот бы Ричард Уидмарк повстречал Джоди Фостер, а не бабушку в кресле-каталке».
Фритци был с ней полностью согласен.

30 

Вечером, лежа в постели с котом и слушая, как бушует октябрьский ветер, Тесс дала себе обещание: если утром она проснется с тем же чувством, что и сейчас, то поедет к Рамоне Норвилл, а после Рамоны – в зависимости от того, как пойдет на Лейсмейкер-лейн, – нанесет визит Элвину Штрелке по прозвищу Большой Водила. Весьма вероятно, за ночь к ней вернется разум, и она вызовет полицию. Но уже не анонимно – за свои слова придется отвечать. За прошедшие сорок часов она бог знает сколько раз принимала душ, так что доказать факт изнасилования будет непросто, но то, что на нее напали, не только на лице – на всем теле написано.
А еще женщины в трубе… Хочешь не хочешь, а придется встать на их защиту.
Завтра все эти мысли об отмщении покажутся полной ерундой, как бред во время сильной лихорадки. 
Однако, проснувшись воскресным утром, Тесс по-прежнему была преисполнена решимости. Взглянув на револьвер, лежащий на тумбочке, она подумала: Я хочу им воспользоваться. Я должна справиться с этим сама. Учитывая, через что мне пришлось пройти, я заслуживаю того, чтобы сделать все самостоятельно .
– Только надо все тщательно продумать, чтобы не попасться, – сказала она Фритци. Тот потягивался, готовясь к очередному тяжелому дню, полному изнурительных обязанностей – есть и спать.
Приняв душ, Тесс оделась, взяла желтый блокнот и устроилась с ним на лежаке во дворе. Минут пятнадцать она молча созерцала газон, изредка прихлебывая остывающий чай. Наконец на первой странице появилась запись: «НЕ ДАТЬ СЕБЯ ПОЙМАТЬ». Тесс встряхнулась, прочла ее еще раз и принялась делать заметки. Работая над книгой, она всегда начинала медленно, но постепенно набирала скорость.

31 

К десяти утра Тесс зверски проголодалась. Она приготовила обильный завтрак и съела все до крошки. Потом вернула «Отважную» в «Блокбастер» и попросила «Поцелуй смерти». Его не оказалось, но через десять минут поисков Тесс выбрала похожий фильм под названием «Последний дом слева». Она привезла его домой и внимательно посмотрела. По сюжету, несколько человек изнасиловали юную девушку и бросили умирать. Это было настолько похоже на историю Тесс, что она громко разрыдалась, напугав Фритци. Однако ей удалось взять себя в руки, и наградой стал счастливый финал: родители девушки прикончили насильников.
Тесс положила диск в коробку и оставила на столике в прихожей, вознамерившись вернуть завтра, – если доживет. Умирать она не собиралась, но разве можно сказать наверняка: на извилистой тропе жизни слишком много крутых поворотов. Тесс убедилась в этом на собственной шкуре.
Чтобы убить время – дневные часы текли на удивление медленно, – она вышла в Интернет, надеясь выяснить, были ли у Эла Штрелке проблемы при жизни отца. И ничего не нашла. Может, сосед оказался тем еще говнюком (с соседями такое не редкость), но есть и другое объяснение: неприятности могли возникнуть, еще когда Штрелке был несовершеннолетним. В подобных случаях имена фигурантов не разглашаются, а судебные документы (если дело дошло до суда) не публикуются.
– Возможно, с тех пор он стал еще хуже, – сказала она Фритци.
– Такие парни лучше не становятся, – согласился тот (странно, обычно это Том со всем соглашался, а Фритци играл роль адвоката дьявола).
– Значит, через несколько лет произошло что-то более страшное. И мамаша помогла замять дело…
– Не забывай про младшего брата, Лестера, – сказал Фритци. – Он тоже мог быть замешан.
– Давай не будем впутывать дополнительных персонажей, Фритц. Все, что я знаю, – меня изнасиловал некий Гребаный Эл по прозвищу Большой Водила, а его мать была пособницей. Мне этого достаточно.
– Может, Рамона его тетка, – настаивал Фритци.
– Да помолчи уже, – сказала Тесс. Фритци послушался.

32 

Тесс легла в четыре часа, опасаясь, что глаз не сможет сомкнуть, однако выздоравливающий организм диктовал свои условия. Она уснула почти мгновенно и проснулась только от настойчивого звона будильника. Порывистый ветер швырял во двор охапки разноцветных листьев. Свет приобрел то странное и бездонное золотое сияние, которое кажется исключительным свойством осенних вечеров в Новой Англии.
Нос болел уже не так сильно, но горло еще саднило. Тесс пошла – точнее, поковыляла – в ванную, встала под душ и стояла под горячей водой, пока вокруг не сгустился туман, как на английском болоте в повести про Шерлока Холмса. Душ помог, а пара таблеток тайленола из аптечки помогут еще больше.
Высушив волосы, Тесс протерла зеркало полотенцем. Глаза женщины по ту сторону стекла горели холодной яростью. Зеркало вскоре опять запотело, но Тесс уже убедилась, что готова осуществить задуманное, невзирая на последствия.
Она надела черный свитер с воротом и просторные брюки с карманами, собрала волосы в пучок и натянула черную бейсболку. Пучок немного выпирал под кепкой, зато возможный свидетель не скажет: Лица я не разглядел, но у нее были длинные светлые волосы, стянутые резинкой, – знаете, такие продаются в «Джей-Си-Пенни» .
Тесс спустилась в подвал, где хранился каяк, отрезала садовыми ножницами полтора метра желтой веревки и убрала смотанный кусок в карман брюк. Вернувшись на кухню, нашла швейцарский нож и засунула в тот же карман – левый. Правый предназначался для «соковыжималки» и еще одного предмета из ящика рядом с плитой. После этого Тесс выложила в миску двойную порцию корма для Фритци, но прежде чем тот приступил к еде, обняла его и поцеловала в макушку. Пожилой кот прижал уши (скорее от неожиданности, чем от неудовольствия: Тесс не часто расщедривалась на поцелуи) и, едва оказавшись на свободе, немедленно потрусил к миске.
– Не ешь все сразу, – напутствовала его Тесс. – Если я не вернусь, Пэтси рано или поздно тебя навестит, но может пройти пара дней. – И добавила с улыбкой: – Люблю тебя, мохнатое недоразумение.
– Ага, – отозвался Фритци и набросился на еду.
Тесс еще раз заглянула в шпаргалку с заголовком «НЕ ДАТЬ СЕБЯ ПОЙМАТЬ», мысленно проверила, все ли на месте, и пробежалась по списку действий, которые ей предстоит совершить, когда она окажется на Лейсмейкер-лейн. Нельзя забывать: события часто развиваются не по плану. В самый ответственный момент обязательно что-нибудь случается. Например, Рамоны может не оказаться дома. Или к ней в гости заявится сынок-извращенец – они устроятся на диване в гостиной и будут смотреть что-нибудь веселенькое из «Блокбастера». Например, «Пилу». Возможно, даже в компании с младшим братом – наверняка в Коулвиче его прозвали Маленьким Водилой. Не исключено, что Рамона устроит вечеринку «Таппервер»  или собрание книжного клуба. Главное – не растеряться, если обстоятельства изменятся. Если не получится сымпровизировать, тогда эта поездка может стать для Тесс последней.
Она сожгла заметки «НЕ ДАТЬ СЕБЯ ПОЙМАТЬ» в камине, перемешала пепел кочергой, затем надела кожаный пиджак и тонкие кожаные перчатки. В пиджаке был глубокий внутренний карман. Тесс положила туда кухонный нож – на всякий случай. Только бы не забыть о нем. Еще не хватало отрезать себе грудь.
Прежде чем выйти из дома, Тесс включила сигнализацию.
Ветер тут же принялся трепать ее одежду. Над землей кружились листья. В темнеющем небе над уютным пригородом Коннектикута по бледному лику растущей луны проплывали облака. Подходящий вечер для фильма ужасов.
Тесс села в машину и закрыла дверь. На лобовое стекло упал лист и тут же улетел.
– Я сошла с ума, – убежденно проговорила она. – Лишилась рассудка, пока лежала в трубе или бродила по магазину. Не могу найти другого объяснения.
Она завела мотор. Загорелся экран Тома.
– Привет, Тесс. Похоже, мы собираемся в путешествие.
– Так и есть, дружище. – Тесс ввела в механический мозг Тома адрес: Лейсмейкер-лейн, дом семьдесят пять.

33 

Перед выездом Тесс посмотрела на «гугл-картах» фотографии района, где живет Рамона. Добравшись до места, она убедилась, что в реальности все выглядит точно так же. Что ж, хорошо. Брюстер оказался небольшим городком, Лейсмейкер-лейн находилась на окраине, дома располагались далеко друг от друга. Тесс неторопливо проехала мимо дома номер семьдесят пять; в окнах горел свет, во дворе стояла одна-единственная машина – «субару» последней модели, самое то для библиотекаря. Поблизости не было видно ни «Питербилта», ни любого другого грузовика, ни старого пикапа, залепленного шпатлевкой.
Улица заканчивалась разворотным кругом. Поехав назад, Тесс решительно свернула на дорожку, ведущую к дому Рамоны, приглушила фары и мотор и глубоко вздохнула.
– Не задерживайся там, Тесс, – сказал ей Том. – Возвращайся скорее, и поедем дальше.
– Постараюсь. – Она взяла блокнот (пустой, без записей), вышла из машины и, держа его перед собой, направилась к двери Рамоны Норвилл. За ней следовала лунная тень – все, что осталось от прежней Тесс.

34 

Вставки из толстого граненого стекла в двери Рамоны Норвилл изрядно искажали видимость, тем не менее Тесс смогла различить красивые обои и паркет в прихожей. На консоли у стены лежала пара журналов или каталогов. В конце коридора виднелась просторная комната. Оттуда доносился звук телевизора, точнее – пение, а еще точнее – ария «В гору – к вершине». Стало быть, Рамона смотрит не «Пилу», а «Звуки музыки».
Тесс позвонила в дверь. Изнутри донеслись первые аккорды мелодии, смахивающей на вступление к «Дикси» – необычный выбор для Новой Англии, однако Рамону Норвилл обычной не назовешь.
Услышав за дверью тяжелые шаги, Тесс повернулась вполоборота, чтобы свет, льющийся сквозь граненое стекло, выхватывал лишь часть лица. Она слегка ссутулилась, раскрыла блокнот и сделала вид, будто пишет: ни дать ни взять – утомленная сотрудница агентства маркетинговых исследований, желающая узнать у Рамоны ее любимую марку зубной пасты (или еще какую-нибудь бессмысленную ерунду) и поскорее уйти домой.
Открывай, Рамона, не бойся. Ты же видишь – я совершенно не опасна, и мухи не обижу. 
За граненым стеклом, словно из-под воды, показалось искаженное лицо. Последовала невыносимо долгая пауза. Наконец Рамона Норвилл открыла дверь.
– Чем могу по…
Тесс повернулась. Свет из коридора упал ей на лицо. Шокированная, Рамона в буквальном смысле раскрыла рот от изумления. В глазах женщины отразился неподдельный ужас, выдавший ее с головой.
– Вы?  Что вы тут де…
Тесс достала из правого кармана «соковыжималку». По пути из Сток-Виллидж она мысленно прокручивала эту ситуацию и с мучительной ясностью представляла, как револьвер застревает в складках одежды, однако наяву все прошло неожиданно легко.
– Отойди от двери. Попробуешь закрыть – пристрелю.
– Вы этого не сделаете. – Норвилл не шевельнулась, но и не попыталась захлопнуть дверь. – Вы с ума сошли?
– Живо внутрь.
Внушительный бюст Рамоны под просторным синим халатом начал угрожающе вздыматься. Тесс подняла револьвер.
– Только пикни – и ты труп. Даже не пытайся, стерва. Я не шучу.
Рамона выдохнула, оскалилась. Ее взгляд забегал по сторонам. Теперь она походила не на добродушную веселую библиотекаршу, а на загнанную в угол крысу.
– Если выстрелишь – вся округа сбежится.
Тесс сомневалась, но спорить не стала.
– К тому времени тебе будет уже все равно. Заходи внутрь. Будешь хорошо себя вести и отвечать на мои вопросы – возможно, доживешь до утра.
Рамона попятилась. Тесс, не опуская револьвера, вошла в дом. Стоило ей прихлопнуть за собой дверь – пришлось сделать это ногой, – как Рамона замерла у столика с каталогами.
– Не вздумай швырнуть. – Судя по дернувшемуся уголку рта, именно это было на уме у хозяйки дома. – Я все твои мысли наперед знаю. Иначе как бы я здесь оказалась? Не оборачивайся, иди в гостиную. Обожаю семейство Трапп .
– Ты ненормальная, – пробормотала Рамона, но подчинилась. Даже дома, в халате, она носила здоровенные мужские ботинки. – Понятия не имею, что тебе тут надо, но…
– Зубы мне не заговаривай, мамаша. У тебя все на лице было написано, едва ты открыла дверь. Ты ведь думала, я умерла?
– Не знаю, о чем ты…
– Да ладно, здесь только ты да я – зачем притворяться?
Они вошли в гостиную. На стенах висели сентиментальные картинки – клоуны, большеглазые трогательные зверушки. На столах и полках громоздились многочисленные безделушки – стеклянные снежные шары, фарфоровые куколки, медвежата и даже керамический пряничный домик. Несмотря на то что Рамона Норвилл работала в библиотеке, книг не было видно. Перед телевизором стояло мягкое кресло с пуфом, рядом – приставной столик, на нем – пакет кукурузных хлопьев, большая бутылка диетической колы, пульт и телепрограмма. На телевизоре – фото в рамке: Рамона в обнимку с какой-то женщиной не то в парке развлечений, не то на ярмарке. Перед фотографией – сверкающая в свете люстры стеклянная конфетница.
– Как давно ты этим занимаешься?
– Не понимаю, о чем ты.
– Поставляешь жертв своему сыночку – насильнику и убийце.
Норвилл злобно зыркнула на Тесс, но промолчала. Кажется, ситуация зашла в тупик. Направляясь сюда, Тесс считала убийство Рамоны делом практически решенным и предполагала, что веревка, лежащая в левом кармане, вряд ли ей понадобится. Однако если Рамона не признает свою вину, непонятно, что делать дальше. Да, при появлении избитой, но живой Тесс по ее лицу все стало ясно, но этого недостаточно.
Не вполне достаточно.
– Когда это началось? Сколько ему было? Пятнадцать? Он сказал, что просто дурачился? Они всегда так говорят в свое оправдание.
– Не знаю, что ты имеешь в виду. Ты приехала ко мне в библиотеку, неплохо выступила – не блестяще и явно ради денег, зато заткнула дырку в расписании, – а теперь заявляешься ко мне домой с пистолетом и несешь всякую…
– Не юли, Рамона. Я видела его фотографию на сайте «Красного ястреба». Ту самую, с перстнем. Он изнасиловал меня и попытался убить. Едва не убил. Это ты отправила меня к нему. 
На лице Рамоны отразилась отвратительная смесь ужаса, злобы и чувства вины.
– Врешь! Ни хрена ты не знаешь, тупая сучка! – Она шагнула вперед.
Тесс подняла револьвер.
– Не-а, даже не думай.
Норвилл остановилась, но Тесс понимала – это ненадолго. У Рамоны два выбора – либо бежать, либо драться. Бежать ей некуда. Значит, остается драка.
Члены семьи фон Трапп снова запели с экрана. Учитывая ситуацию, в которой Тесс оказалась – точнее, в которую она сама себя загнала, – их сладкозвучное блеяние действовало на нервы. По-прежнему держа Рамону на мушке, Тесс дотянулась до пульта, выключила звук и уже нагнулась, чтобы положить пульт на место, но вдруг застыла как вкопанная. На телевизоре стояло два предмета, но сначала ее внимание привлекла фотография Рамоны с подругой, а на конфетницу она едва взглянула.
Зато теперь Тесс увидела, что яркий блеск исходил вовсе не от стеклянных стенок. В конфетнице лежали серьги. Ее бриллиантовые серьги.
Норвилл схватила с полки керамический пряничный домик и швырнула. Бросок получился мощным. Тесс вовремя пригнулась; домик пролетел в дюйме от ее макушки, ударился о стену и разбился на куски. Она отступила, наткнулась на пуф и растянулась на полу.
Револьвер выпал. Обе бросились за ним. Рамона упала на колени и оттерла Тесс плечом, словно собиралась атаковать квотербека. Ей удалось схватить револьвер. Сунув руку во внутренний карман куртки, Тесс судорожно сжала рукоять кухонного ножа, умом понимая, что опоздала. Рамона слишком огромная… и материнский инстинкт в ней слишком силен. Да, именно так. Она годами выгораживала сына-извращенца и будет защищать его до последнего. Надо было пристрелить ее сразу, в коридоре.
Но я не могла , подумала Тесс. Даже в столь отчаянный момент правда принесла ей умиротворение. Она встала на колени, по-прежнему держа руку за пазухой, и взглянула на Рамону Норвилл.
– Пишешь ты хреново, и даже выступить как следует не можешь, – с улыбкой проговорила Рамона и продолжила гнусавой скороговоркой: – Разговариваешь шаблонами, совсем как персонажи из твоих дурацких книжек. Ты отлично для него подходила, тем более что ему уже был кто-то нужен… я знаю признаки. Да, это я отправила тебя по той дороге, и все прошло по плану. Я рада, что он тебя отымел. Не понимаю, на что ты рассчитывала, явившись сюда, но тебе досталось по заслугам.
Рамона нажала на спусковой крючок. Раздался сухой щелчок. После покупки револьвера Тесс ходила на курсы и хорошо усвоила главный урок – не вставлять патрон в первое гнездо. Защита от случайного выстрела.
На лице Рамоны Норвилл, уставившейся на револьвер, отразилось почти комическое удивление. В этот момент Тесс выхватила из внутреннего кармана кухонный нож, подалась вперед и вонзила его Рамоне в живот по самую рукоять.
Та издала безжизненное «О-о-о» – видимо, хотела крикнуть, но не получилось, – выронила револьвер и попятилась к стене, не сводя глаз с ножа. Неловкий взмах рукой – и статуэтки попадали с полки на пол. «О-о-о», – снова простонала Рамона. Халат на груди остался чистым, зато из-под подола на грубые ботинки упали первые капли крови. Она схватилась за ручку ножа, попыталась выдернуть его из живота и в третий раз издала этот жуткий звук.
Рамона удивленно посмотрела на Тесс. Тесс изумленно глазела на Рамону. Ей вспомнилось, как в десять лет отец подарил ей на день рождения рогатку и она решила пострелять. В пяти-шести кварталах от дома ей встретился облезлый пес, копающийся в мусорном баке. Она выстрелила в него мелким камушком, чтобы напугать (по крайней мере, так она себя убеждала). Камень попал ему прямо в зад. Жалобно взвизгнув, пес убежал, но сперва так укоризненно взглянул на Тесс, что ей стало стыдно. Она отдала бы все на свете, лишь бы этого выстрела из рогатки никогда не было, и с тех пор по живым мишеням не стреляла. Тесс понимала, что в природе убийства происходят постоянно – она без сожалений прихлопывала комаров, ставила мышеловки, когда замечала в погребе мышиный помет, и, нимало не смущаясь, поглощала гамбургеры, – но в то же время свято верила, что не сможет без угрызений совести причинить вред живому существу. Тем не менее, здесь, в гостиной на Лейсмейкер-лейн, она не испытывала душевных терзаний. Может, потому что на самом деле это была самозащита. А может, совсем по другой причине.
– Рамона, – сказала она. – Я сейчас ощущаю некоторое душевное родство с Ричардом Уидмарком. Вот как мы поступаем с нытиками, дорогуша.
Норвилл стояла в луже собственной крови. На ткани халата наконец начали проступать алые пятна. На мертвенно-бледном лице темнели остекленевшие от ужаса глаза. Она медленно провела языком по нижней губе.
– А теперь у тебя будет время как следует помучиться.
Рамона начала оседать на пол. Тяжелые ботинки заскользили в крови. Она судорожно ухватилась за полку и сорвала ее со стены. Фарфоровые медвежата покончили жизнь самоубийством.
Тесс по-прежнему не чувствовала ни стыда, ни угрызений совести, однако, несмотря на свое громкое заявление, почти не ощущала душевного родства с Томми Удо; ей не хотелось смотреть на мучения Рамоны или продлевать их. Подняв с пола револьвер, она вынула из правого кармана предмет, захваченный из ящика рядом с плитой, – стеганую кухонную рукавицу. Такая вполне сможет заглушить выстрел. Тесс узнала об этом, когда работала над книгой «Вязальный кружок из Уиллоу-Гроув отправляется в загадочный круиз».
– Ты не понимаешь, – хрипло прошептала Рамона. – Так нельзя. Ты совершаешь ошибку. Отвези меня… в больницу.
– Это ты совершила ошибку. – Тесс натянула рукавицу на револьвер. – Надо было кастрировать своего сыночка, как только ты узнала, что он из себя представляет. – Она приложила рукавицу к виску Рамоны Норвилл и нажала на спусковой крючок. Послышался глухой звук, словно крупный мужчина прочистил горло.
Все было кончено.

35 

Тесс не выяснила домашний адрес Эла Штрелке заранее, поскольку рассчитывала узнать его у Рамоны. Однако не все в жизни идет по плану. Теперь нужно собраться с мыслями и довести дело до конца.
Кабинет Рамоны располагался наверху, в комнате, которая изначально задумывалась как гостевая спальня. Там обнаружилось еще больше безделушек, а также несколько фотографий в рамках – как ни странно, не сыновей, не зазнобы и не покойного Роско Штрелке, а писателей, выступавших в клубе «Книги и крафт-пакеты». Все фото – с автографами. Тесс сразу вспомнила фойе в «Бродяге», увешанное снимками музыкантов.
А у меня она автограф не попросила , подумала Тесс. Ну да, зачем ей помнить о такой бездарности. Я же просто говорящая голова, призванная заткнуть дырку в расписании. И пожива для ее сынульки. Как им обоим повезло, что я подвернулась в нужный момент .
На столе, под пробковой доской с приколотыми к ней приказами и письмами из библиотеки, стоял компьютер, почти такой же, как у Тесс. Экран не горел, но, судя по мерцающим лампочкам на системном блоке, комп находился в режиме ожидания. Не снимая перчаток, Тесс нажала на клавишу. Монитор ожил, и через мгновение на экране показался рабочий стол Рамоны. Прекрасно, никаких паролей.
Тесс открыла список контактов, просмотрела их до буквы «К», нашла «Красный ястреб». Адрес: Коулвич, Тауншип-роуд, Транспорт-плаза, дом семь. Она пролистала дальше, до буквы «Ш», и нашла адрес своего пятничного знакомца, а также его брата Лестера. Большого Водилу и Маленького Водилу. Оба жили на Тауншип-роуд, по соседству с унаследованной от отца компанией: Элвин в доме двадцать три, Лестер в доме сто один.
Будь у них третий брат , подумала Тесс, были бы они «Три шоференка». У одного домик из соломы, у второго – из веток, а у третьего – из кирпичей. Увы, их всего двое .
Она спустилась вниз, забрала из конфетницы свои серьги и положила в карман куртки, глядя на привалившуюся к стене мертвую женщину – без жалости, но с удовлетворением, какое испытываешь после завершения тяжелой работы. Об уликах не стоило беспокоиться: Тесс была уверена, что не оставила следов. Дырявая кухонная рукавица заняла свое место в кармане. Нож – обычный, такие продаются по всей стране. Весьма вероятно, у Рамоны на кухне такой же набор. Однако самое трудное еще впереди.
Выйдя из дома, Тесс села в машину и поехала прочь. Пятнадцать минут спустя она притормозила у торгового центра и ввела в навигатор адрес: Коулвич, Тауншип-роуд, дом двадцать три.

36 

С помощью Тома Тесс оказалась у места назначения около девяти часов вечера. Над горизонтом поднималась почти полная луна. Ветер усилился.
Тауншип-роуд ответвлялась от сорок седьмого шоссе милях в семи от «Бродяги». Транспорт-плаза находилась на пересечении двух дорог. Судя по указателю, там располагались три транспортные компании и фирма, специализирующаяся на переездах. Самое маленькое из безликих блочных зданий принадлежало «Красному ястребу». Воскресным вечером в офисе было темно и безлюдно. На хорошо освещенной парковке, обнесенной проволочной сеткой, стояли грузовики. На боку одного из них виднелась надпись «Грузоперевозки “Красный ястреб”», но, кажется, это был не тот, за рулем которого восседал Гордый Папаша. Рядом с парковкой – автозаправка с десятком колонок, также хорошо освещенная. С правой стороны заправки лился яркий белый свет; слева сгустилась темнота. Позади располагалось еще одно здание П-образной формы. У дороги стоял огромный экран, на котором горела ярко-красная надпись:

СТОЯНКА ДЛЯ ГРУЗОВИКОВ «У РИЧИ»
ВЫ ВОДИТЕ, МЫ ЗАПРАВЛЯЕМ
БЕНЗИН $2.99 ГАЛЛОН
ДИЗЕЛЬ $2.69 ГАЛЛОН
ВСЕГДА В ПРОДАЖЕ ЛОТЕРЕЙНЫЕ БИЛЕТЫ
ВОСКР. ВЕЧЕР РЕСТОРАН НЕ РАБОТАЕТ
ВОСКР. ВЕЧЕР ДУШ НЕ РАБОТАЕТ
МАГАЗИН И МОТЕЛЬ КРУГЛОСУТОЧНО
ДОМАМ НА КОЛЕСАХ ВСЕГДА РАДЫ

И внизу – менее яркими буквами, зато от души:

ПОДДЕРЖИТЕ НАШИХ СОЛДАТ!
ПОБЕДИМ В АФГАНИСТАНЕ!

Вероятно, на неделе жизнь здесь кипит – грузовики приезжают и уезжают, водители заправляют бензобаки и собственные желудки (Тесс предположила, что в местной забегаловке подают шницель в панировке, мясной рулет и «домашний» хлебный пудинг), – зато воскресным вечером тихо, как на кладбище. Здесь вообще ничего нет, даже бара вроде «Бродяги».
У бензоколонки стоял всего один автомобиль – старый «форд»-пикап с фарами, облепленными шпатлевкой «Бондо». В слепящем свете невозможно было определить цвет, но Тесс и так узнала эту машину. Кабина была пуста.
– Кажется, ты не удивлена, Тесс, – проговорил Том. Тесс припарковалась у обочины, всмотрелась и увидела в магазине при бензоколонке двоих человек, один из которых ростом заметно отличался от другого. Здоровый или здоровенный?  – спросила Бетси Нил.
– Нет, не удивлена. Он здесь живет. Где ему еще заправляться?
– Может, он собирается уехать из города?
– Воскресным вечером? Вряд ли. Думаю, он сидел дома, смотрел «Звуки музыки», потом обнаружил, что пиво кончилось, и приехал сюда. Заодно решил и машину заправить.
– А вдруг ты ошибаешься? Встань в тени за магазином, а когда он поедет – отправляйся за ним.
Но Тесс решила, что это плохая идея. Фасад магазина целиком из стекла. Если она подъедет, тот, кто внутри, может ее заметить. На дорогах много «фордов», но после пятницы Эл Штрелке наверняка чутко отреагирует на черный «форд-экспедишн». К тому же он несомненно обратил внимание на ее коннектикутский номер, когда остановился рядом с ней на заросшей парковке заброшенного магазина.
Но это еще не все. Есть кое-что поважнее. Тесс тронулась с места.
– Я не хочу находиться позади него, – проговорила она. – Я хочу его опередить.
– А если он женат? – спросил Том. – Вдруг его ждет жена?
Тесс на мгновение задумалась, но тут же улыбнулась – и не только из-за того, что камень в единственном кольце на его пальце слишком большой, чтобы быть настоящим.
– Такие, как он, не женятся, – ответила она. – По крайней мере, жены надолго не задерживаются. В жизни Эла была только одна женщина. И она мертва.

37 

В отличие от Лейсмейкер-лейн, Тауншип-роуд вовсе не выглядела провинциальной. В свете восходящей луны мерцали островки домов.
– Вы прибыли в пункт назначения, – сообщил Том своим обычным, не воображаемым голосом.
Тесс подъехала к подножию холма. По левую руку от нее стоял почтовый ящик с фамилией «ШТРЕЛКЕ» и номером дома – 23. Дорога к дому – длинная, извилистая, покрытая гладким, как лед, асфальтом. Тесс без колебаний свернула туда, но вскоре ее охватили дурные предчувствия. Собрав волю в кулак, она подавила желание ударить по тормозам и развернуться. Если ехать дальше – выбора не будет. Она окажется в западне, как жук в банке. Даже если Эл не женат, вдруг дома кто-то есть? Например, братец Лестер. Вдруг Большой Водила покупает пиво не на одного, а на двоих?
Тесс выключила фары и двинулась дальше в свете луны.
От волнения дорога казалась ей бесконечной, в действительности же – не длиннее пары сотен метров. Дом стоял на вершине холма – небольшой, но уютный: не лачуга, но и не хоромы. Не из кирпича, но точно не из соломы. Если мыслить реалиями из «Трех поросят», скорее из веток.
С левой стороны был припаркован фургон с надписью «ГРУЗОПЕРЕВОЗКИ “КРАСНЫЙ ЯСТРЕБ”». В конце дорожки, перед гаражом – тот самый грузовик «Питербилт» с сайта. В лунном свете он выглядел заброшенным. Тесс замедлила ход, и тут ей в глаза ударил яркий свет, заливший лужайку и подъезд к дому. Прожектор с датчиком движения. Если Штрелке возвращается с заправки, он издалека увидит, что у него дома кто-то есть.
Тесс ударила по тормозам. Ощущение – как в давнем подростковом сне: будто ты в школе, но почему-то нагишом. Послышался женский стон. Стонала она сама, но голос показался чужим.
– Дело плохо, Тесс.
– Заткнись, Том.
– Эл может вернуться с минуты на минуту, а ты не знаешь, сколько времени будет гореть свет, прежде чем погаснет. Ты и с матерью едва справилась, а он намного здоровее.
– Заткнись, я сказала!
Тесс попыталась собраться с мыслями, но яркий свет сбивал с толку. Тени от грузовика и фургона тянули к ней длинные пальцы, словно призраки. Чертов прожектор! Разумеется, у человека вроде Эла Штрелке должен быть прожектор с датчиком движения! Надо немедленно развернуться и уехать. Правда, можно столкнуться с ним на выезде с участка, а без элемента неожиданности смерть неминуема.
Думай, Тесса Джин, думай! 
В довершение всех несчастий в доме залаяла собака. Тесс сразу представила страшного клыкастого питбуля.
– Если собираешься здесь оставаться, надо спрятаться, – сказал Том… нет, не ее голосом. Точнее, не совсем ее голосом. Вероятно, он принадлежал другой Тесс, обитающей в глубине ее души. Победительнице. Убийце. Интересно, сколько неизведанных личностей может скрываться в одном человеке? И не сосчитать.
Тесс взглянула в зеркало заднего вида, прикусив все еще распухшую нижнюю губу. Приближающихся фар не видно. Правда, из-за яркой луны и этого проклятого прожектора нельзя утверждать наверняка.
– У него настроен таймер, – сказал Том. – На твоем месте я бы не терял времени. Если поедешь после того, как свет погаснет, он загорится снова.
Включив полный привод, Тесс начала объезжать грузовик, но остановилась. С той стороны двор зарос высокой травой. Штрелке сразу заметит следы колес.
Собака в доме продолжала заливаться. Гав! Гав! Гав-гав-гав! 
– Поезжай по газону и встань за фургоном, – предложил Том.
– А как же следы?
– Тебе нужно где-то спрятаться, – твердо возразил он. – По крайней мере, на другой стороне трава подстрижена. Люди, как правило, чрезвычайно ненаблюдательны. Дорин Маркис все время так говорит.
– Штрелке – не дама из вязального кружка, а чокнутый извращенец.
Однако выбора не оставалось. В ярких, как летнее солнце, лучах прожектора Тесс проехала по газону и направилась к фургону. Она рулила, слегка приподнявшись над креслом, будто от этого следы колес станут менее заметными.
– Даже если свет будет гореть, когда он вернется, не факт, что он заподозрит неладное, – сказал Том. – Наверняка здесь водятся олени. Может, он и прожектор поставил, чтобы отпугивать их от своего огорода.
Звучит правдоподобно (и сказано привычным голосом воображаемого Тома), но не слишком успокаивает.
Гав! Гав! Гав-гав-гав-гав!  Что там за собака, неизвестно, но кажется, нервы у нее на пределе.
Земля рядом с фургоном – ни травинки, сплошные ухабы (вероятно, там все время парковались грузовики), зато твердая. Тесс поставила «форд» в тень и заглушила мотор. Ее бросило в пот – такое амбре даже дезодорантом не перебить.
Тесс вышла из машины, и как только захлопнула дверцу, прожектор погас. На мгновение ей показалось, будто это она его выключила, но потом до нее дошло – просто истекло время, на которое он запрограммирован. Прислонившись к теплому автомобилю, она принялась размеренно и глубоко дышать, как бегун на последнем отрезке марафона. Наверное, время работы прожектора можно с легкостью вычислить, но Тесс слишком испугалась. По ощущениям, прошли часы.
Наконец ей удалось кое-как успокоиться. Она еще раз проверила инвентарь, заставляя себя действовать неторопливо и методично. Револьвер и кухонная рукавица – на месте. Вряд ли дырявая прихватка приглушит выстрел; одна надежда на то, что дом стоит на вершине холма, вдали от другого жилья. Нож остался в животе у Рамоны, но это не страшно: если дойдет до применения против Большого Водилы кухонного ножа, значит, дело плохо.
В револьвере всего четыре патрона. Не трать их понапрасну. Почему ты не взяла с собой больше, Тесса Джин? Думала, все предусмотрела? А, по-моему, ты облажалась. 
– Заткнись, – прошептала Тесс. – Том, Фритци или кто там еще, просто заткнись, и все.
Брюзжащий голос смолк. В реальном мире тоже стало тихо. Едва прожектор погас, собака перестала лаять. Теперь единственным звуком был шум ветра, а единственным источником света – луна.

38 

В наступившей темноте фургон обеспечивал хорошее укрытие, но Тесс не могла там оставаться, ведь ей требовалось завершить задуманное. Она украдкой двинулась к дому, ежесекундно опасаясь неожиданного включения прожектора. К счастью, свет так и не зажегся, луна спряталась за облаком. Тесс споткнулась о люк, ведущий в подвал, упала на колени и едва не расшибла голову о тачку. Что со мной стало?  – подумала она, лежа на земле. Добропорядочная дама, член гильдии писателей, только что пристрелила женщину, предварительно пырнув ее ножом в живот. Это ни в какие рамки не вписывается.  А потом она вспомнила, как громила назвал ее сукой и трусливой потаскухой, и ей стало совершенно наплевать на всякие там рамки.
За домом Штрелке действительно оказался огород – правда, маленький и захудалый. Такой точно не стоит охранять от оленей с помощью прожектора с датчиком движения. Сейчас там остались только полусгнившие тыквы. Перешагнув через грядки, Тесс зашла за угол и увидела грузовик. Словно мечи из фантастических романов, в свете вновь показавшейся луны сверкнули хромированные детали.
Обогнув грузовик, Тесс опустилась на колени рядом с огромным колесом и достала из кармана «соковыжималку». Громила не сможет заехать в гараж – грузовик мешает. Даже если бы и не мешал, в гараже наверняка хранится холостяцкое барахло – инструменты, рыболовные снасти, палатка, ящики из-под содовой.
Это всего лишь твоя догадка. Гадать опасно. Дорин отругала бы тебя за это. 
Разумеется, отругала бы. Тесс отлично знала своих персонажей, однако любопытные дамы-сладкоежки редко рисковали. А когда идешь на риск, так или иначе приходится строить догадки.
Взглянув на часы, Тесс с удивлением обнаружила, что сейчас всего половина десятого. А ей-то казалось, что с тех пор, как она дала коту двойную порцию корма и выехала из дома, миновало не меньше пяти часов. Ей почудился звук мотора. Вот бы ветер не завывал так сильно… впрочем, нельзя и на елку залезть, и задницу не ободрать. Дамы из вязального кружка не употребляли подобных выражений, но тут, как говорится, из песни слова не выкинешь.
А вдруг громила действительно куда-то собрался, и ей придется просидеть здесь до восхода, до костей промерзнув из-за неутихающего ветра? Только ненормальная могла решиться на такую авантюру.
Нет, это он ненормальный. Помнишь, как он танцевал, а на стене плясала его тень? Помнишь, как он отвратительно пел? Ты будешь ждать его, сколько понадобится, Тесса Джин. Ты слишком далеко зашла, чтобы отступать. 
Именно этого она и боялась.
Это не будет благопристойное убийство в гостиной, ты ведь понимаешь? 
Она понимала. Это убийство – если ей удастся его совершить – будет в духе «Жажды смерти», а не «Вязального кружка из Уиллоу-Гроув». Остается надеяться, что громила подъедет прямо к грузовику, погасит фары, и прежде чем его глаза привыкнут к…
На сей раз это точно не ветер. Прежде чем из-за поворота показался свет фар, Тесс услышала рокот мотора. Она встала на одно колено и пониже натянула козырек кепки, чтобы ее не сорвало ветром. Придется подойти ближе – значит, каждая секунда на счету. Если палить из засады, велик риск промахнуться; инструктор по стрельбе говорил, что из «соковыжималки» лучше стрелять метров с трех, не дальше. Он посоветовал более надежный пистолет, но Тесс отказалась. Впрочем, подобраться ближе – еще не все: нужно убедиться, что в пикапе именно Эл Штрелке, а не его брат или знакомый.
У меня нет плана. 
Впрочем, строить планы уже поздно. Пикап подкатил к дому. Мелькнула бурая кепка с пятнами отбеливателя. Громила моргнул, ослепленный ярким светом, и Тесс поняла: сейчас или никогда.
Я – Отважная. 
Не раздумывая, она вышла из-за грузовика – спокойным, широким шагом. Ветер дунул в лицо, захлопал штанинами. Тесс открыла пассажирскую дверцу. В глаза бросился перстень с красным камнем. Громила держал бумажный пакет с квадратной коробкой – вероятно, упаковкой пива. Он повернулся к ней, и тут произошло нечто ужасное: Тесс раздвоилась. Отважная увидела зверя, который ее изнасиловал, задушил и бросил в дренажную трубу к гниющим телам своих жертв. А Тесс увидела чуть более широкое лицо и морщины, которых не было в пятницу вечером. «Соковыжималка» дважды гавкнула в ее руке. Первая пуля угодила Штрелке в горло, прямо под подбородком. Вторая проделала дыру над кустистой бровью и разбила стекло водительской дверцы. Он привалился спиной к дверце; рука, сжимающая пакет с пивом, обмякла. Большой Водила дернулся всем телом, кулак с перстнем судорожно ударил по рулю. Раздался гудок. В доме вновь залаяла собака.
– Это он! – Тесс как вкопанная застыла перед кабиной, сжимая револьвер. – Кто же еще? 
Она обежала пикап, потеряла равновесие, приземлилась на одно колено, вскочила, открыла водительскую дверцу. Вывалившись наружу, Штрелке ударился головой об асфальт. Кепка упала на землю. Правый глаз, выбитый из глазницы, таращился на луну. Левый смотрел на Тесс. Но решающим фактором оказалось вовсе не лицо – с морщинами и следами от угревой сыпи, которых не было в пятницу.
Он здоровый или здоровенный?  – спросила Бетси Нил.
Здоровенный , ответила Тесс. Однако громила был не столь велик, как валяющийся перед ней мертвец. Когда ее насильник выходил из пикапа (никаких сомнений, этого самого), Тесс решила, что он ростом под два метра. Огромное брюхо, толстые ляжки, широкий как шкаф. А этот – два десять, не меньше. Она выслеживала громилу, а подстрелила настоящего великана.
– О господи, – сказала Тесс, и ветер тут же унес ее слова. – Что я натворила?
– Ты убила меня, Тесс, – отозвался лежащий на земле мужчина. Так оно и есть: одна пуля попала в горло, вторая в голову. – Ты прикончила Большого Водилу, как и собиралась.
Она обессиленно опустилась рядом с ним на колени. С негодующего неба улыбалась почти полная луна.
– Перстень, – прошептала Тесс. – Кепка. Пикап.
– Он надевает перстень и кепку, когда выходит на охоту, – проговорил Большой Водила. – И берет мой пикап. В это время я в рейсе, за рулем грузовика. Когда его видят в пикапе – особенно если он не выходит наружу, – то принимают за меня.
– Зачем он это делает? – спросила Тесс мертвеца. – Ты же его брат.
– Он псих, – терпеливо объяснил тот.
– Раньше это срабатывало, – добавила Дорин Маркис, – когда они были моложе и у Лестера начались проблемы с полицией. Вопрос лишь в том, из-за чего Роско Штрелке покончил с собой, – из-за того, что Лестер преступник, или из-за того, что Рамона заставила старшего сына Эла взять вину на себя. Может, Роско хотел рассказать правду, а Рамона его убила, представив все как самоубийство. Что скажешь на это, Эл?
Но Эл молчал. Как мертвец.
– Давай лучше я расскажу свою версию, – сказала Дорин Маркис. – Я считаю, Рамона знала: если твой младший братец попадет на допрос, то даже самый недалекий следователь его расколет, и речь вовсе не о приставаниях к девчонкам в школьном автобусе или о подглядывании за влюбленными парочками в машинах, а кое о чем похуже. Думаю, она уговорила тебя взять вину на себя и убедила мужа держать язык за зубами. Впрочем, может, не убедила, а запугала – так больше похоже на правду. Затем… то ли полиция не довела дело до опознания, то ли девушка не стала предъявлять обвинение, но вам все это сошло с рук.
Эл не ответил.
Разговариваю сама с собой на разные голоса. Я сошла с ума , подумала Тесс.
Но в глубине души она понимала, что на самом деле старается таким образом сохранить разум. Единственный способ остаться в здравом рассудке – узнать правду, а версия Дорин Маркис выглядит весьма правдоподобной. Да, она основана на догадках и спорных выводах, но не лишена смысла и вполне увязывается с последними словами Рамоны.
Ни хрена ты не знаешь, тупая сучка! 
И еще: Ты совершаешь ошибку. 
Да, это ошибка. Все, что Тесс сегодня натворила, – ошибка.
Нет, не все. Рамона была в курсе. Она знала. 
– А ты знал? – спросила Тесс человека, которого убила. Она хотела взять Штрелке за руку, но отдернула ладонь. Он еще теплый, будто живой. – Ты знал?
Большой Водила промолчал.
– Позволь, я попробую, – сказала Дорис и произнесла располагающим к откровенности голосом обаятельной старушки: – Что же вам было известно, мистер Водитель?
– Я кое-что подозревал, но старался об этом не думать, – проговорил тот. – У меня бизнес, я постоянно занят.
– Вы расспрашивали свою мать?
– Не помню. – Тесс показалось, что неестественно выпученный правый глаз уклончиво моргнул. Впрочем, в неверном лунном свете так легко ошибиться.
– А когда пропадали девушки, спрашивал? Или нет?
На это Большой Водила не ответил – возможно, из-за того, что вместо Дорин Маркис заговорил Фритци. Или Том.
– Но ведь так и не было никаких доказательств? – спросила Тесс собственным голосом. Она не рассчитывала, что мертвец ответит, но тот все же подтвердил:
– Нет, не было.
– И тебе не хотелось, чтобы они были?
Ее вопрос остался без ответа. Она встала и нетвердым шагом приблизилась к валяющейся на земле бурой кепке с белесыми брызгами. Стоило взять кепку в руки, как прожектор вновь погас, а пес замолк. Ей в голову пришла мысль о Шерлоке Холмсе. Стоя на ветру под сияющей луной, Тесс вдруг услышала собственный невыразимо грустный смешок. Она сняла свою бейсболку, сунула в карман и нахлобучила кепку Эла Штрелке. Та оказалась слишком велика, так что пришлось подтянуть ремешок на затылке. Тесс вернулась к убитому, которому вынесла приговор. Этого человека нельзя считать полностью невиновным… и все же он не заслужил смерти, принятой из рук Отважной.
Постучав пальцем по козырьку кепки, она спросила, заранее зная, что ответ будет отрицательным:
– Ты надевал ее в рейс?
Вместо Штрелке ей ответила Дорин Маркис:
– Разумеется, нет. За рулем машины «Красного ястреба» полагается носить фирменную кепку – так ведь, милейший?
– Да, – сказал Штрелке.
– И ездишь ты без перстня, верно?
– Да. Слишком броский, перед клиентами неловко. Выглядит не по-деловому. Опять же, вдруг какой-нибудь пьяный или обдолбанный урод решит, что камень настоящий. С голыми руками на меня никто не полезет, я слишком большой и сильный – по крайней мере, был до сегодняшнего вечера, – зато могут подстрелить. А я не хочу, чтобы в меня стреляли. Ни за фальшивый перстень, ни за жуткие дела, которые творит мой брат.
– Значит, вы с братом не ездите в рейсы одновременно?
– Нет. Когда он в рейсе, я в конторе. Когда я в рейсе, он… ну, вы сами знаете, чем он занимается.
– Ты должен был рассказать! – выкрикнула Тесс. – Пусть даже у тебя возникли просто подозрения, все равно надо было рассказать!
– Он боялся, – ласково проворковала Дорин. – Верно, голубчик?
– Да, боялся, – подтвердил мертвец.
– Кого? – спросила Тесс, не веря или не желая верить. – Младшего брата? 
– Нет, – ответил Эл Штрелке. – Ее.

39 

Тесс вернулась в машину и завела двигатель.
– Ты не могла этого предвидеть, – проговорил Том. – Все произошло слишком быстро.
Это так, но от правды не уйдешь: отправившись мстить своему насильнику, Тесс оказалась на пути в преисподнюю.
Она поднесла револьвер к виску, но тут же опустила. Нет, не сейчас. У нее еще остались обязательства перед женщинами, гниющими в дренажной трубе, и теми, кто может к ним присоединиться, если Лестер Штрелке останется безнаказанным. А после всего, что она совершила, особенно важно, чтобы он не остался безнаказанным.
Нужно заехать еще кое-куда. Только не на своей машине.

40 

Дорога, ведущая к дому номер сто один по Тауншип-роуд, оказалась недлинной и немощеной: просто две глубокие колеи, обрамленные нестрижеными кустами, царапающими борта пикапа. Опрятностью дом не отличался и скорее напоминал мрачную обитель из «Техасской резни бензопилой». Порой жизнь удивительно напоминает кино. И чем страшнее кино, тем ближе сходство.
Тесс даже не попыталась затаиться. Зачем гасить фары, если Лестер Штрелке знает звук мотора так же хорошо, как звук голоса собственного брата.
На ней по-прежнему была забрызганная отбеливателем кепка, которую Большой Водила носил, когда не находился на работе, – счастливая кепка, принесшая ему несчастье? Перстень с фальшивым камнем оказался слишком велик, поэтому Тесс положила его в левый карман брюк. Выходя на охоту, Маленький Водила маскировался под старшего брата – жаль, у него не хватит времени (и мозгов) оценить, что его последняя жертва явилась за ним в той же экипировке. Зато Тесс прекрасно оценила.
Остановившись у черного хода, она выключила мотор и выбралась из машины, сжимая в руке револьвер. Дверь в дом была не заперта. Тесс вошла в сарай, воняющий пивом и протухшей едой. С потолка на грязном проводе свисала тусклая лампочка. Впереди стояли четыре переполненных мусорных ведра – такие продаются в больших магазинах. Позади них, у стены, – толстая стопка каталогов «Анкл Генри». Слева – дверь, вероятно, на кухню. Тесс отодвинула старомодную щеколду. Ржавые петли скрипнули. Час назад подобный звук вверг бы ее в ступор, а теперь она даже не дрогнула. Нужно закончить начатое. Еще немного – и камень с плеч. В нос ударил запах жирной еды, которую Маленький Водила приготовил на ужин. В гостиной работал телевизор. До Тесс донесся смех: кажется, какое-то комедийное шоу. Наверное, «Сайнфелд». 
– Какого хрена ты приперся? – крикнул Лестер Штрелке из гостиной. – Если за пивом, у меня у самого полторы банки. Допью и спать лягу. – Тесс двинулась на голос. – Надо было позвонить, я бы тебе оставил…
Тесс вошла в комнату. Она даже не пыталась представить, как Лестер должен себя вести при виде своей последней жертвы с револьвером в руке и в прикиде, в который он сам облачался, когда ему приспичивало отправить кого-нибудь на тот свет. В любом случае реакцию психа предугадать невозможно. У Маленького Водилы отвисла челюсть, лицо застыло. Банка с пивом выпала из онемевших пальцев и шлепнулась ему на колени, заляпав пеной единственный предмет одежды – пожелтевшие семейные трусы.
Он думает, что видит привидение.  Тесс подняла револьвер и двинулась к нему. Хорошо. 
Несмотря на холостяцкий беспорядок и отсутствие статуэток, обстановка в гостиной оказалась почти такой же, как у Рамоны на Лейсмейкер-лейн: мягкое кресло, приставной столик (вместо диетической колы и кукурузных хлопьев – последняя непочатая банка пива и чипсы) и та же самая телепрограмма с Саймоном Коуэллом на обложке.
– Ты мертва, – прошептал Лестер Штрелке.
– Нет. – Тесс приставила к его виску револьвер. Он предпринял слабую попытку схватить ее за руку, но было слишком поздно. – Это ты мертв.
Она нажала на спусковой крючок. Из уха Лестера хлынула кровь, голова завалилась набок. Ему как будто шею прихватило. По телевизору Джордж Костанза произнес: «Я был в бассейне. Я был в бассейне». За кадром раздался смех.

41 

Наступила полночь. Ветер совсем разгулялся. С каждым порывом дом Лестера Штрелке трясся, и Тесс вспоминала про поросенка с домиком из веток.
Поросенку, жившему в этом доме, теперь уже не нужно было волноваться, что его жилище сдует, ведь он валялся мертвый в кресле. Никакой он не поросенок,  подумала Тесс, а злой страшный волк .
Она сидела на кухне и писала в потрепанном блокноте, найденном в спальне. Из четырех комнат на втором этаже лишь одна использовалась как жилая, а остальные три были забиты всяким хламом, начиная от металлических стоек для кровати и заканчивая лодочным мотором, выглядевшим так, будто его уронили с пятого этажа. На разбор этой кучи мусора потребовалось бы несколько месяцев, поэтому Тесс решила сосредоточиться на спальне и тщательно ее обыскала. Блокнот стал для нее приятным бонусом. То, что ее интересовало, нашлось в потрепанной дорожной сумке, ютящейся в глубине платяного шкафа и замаскированной (не очень успешно) старыми выпусками журнала «Нэшнл джеографик». Сумка была набита женскими трусами. Сверху лежали ее собственные. Тесс спрятала их в карман, а вместо них положила моток желтой веревки. Никто не удивится, увидев веревку в сумке с трофеями, принадлежащей насильнику и убийце. А ей она уже не понадобится.
«Тонто, – сказал Одинокий Рейнджер, – наша работа здесь закончена». 
Пока Тесс писала признание, «Сайнфелд» уступил место «Фрейзеру», после «Фрейзера» начались новости (один житель Чикопи выиграл в лотерею, другой упал со строительных лесов и сломал позвоночник, так что вселенский баланс не нарушился). Когда она добралась до пятой страницы, новости закончились, сменившись бесконечной рекламой средства от запоров. «Некоторые американцы опорожняют кишечник один раз в два-три дня , и поскольку так происходит годами, им кажется, что это нормально ! Однако любой врач подтвердит, что это не так », – вещал Дэнни Вьерра.
Письмо было адресовано «В УПОЛНОМОЧЕННЫЕ ОРГАНЫ». Первый абзац занимал четыре страницы. В голове Тесс он звучал словно крик. У нее устала рука, найденная на кухне шариковая ручка (с потертой позолоченной надписью «Грузоперевозки “Красный ястреб”») почти перестала писать, но, слава богу, дело было сделано. Пока Маленький Водила продолжал мертвыми глазами таращиться в телевизор, Тесс наконец перешла на пятую страницу и начала второй абзац.

Я не оправдываюсь за содеянное. И не утверждаю, что сделала это в состоянии аффекта. Я пришла в ярость и совершила ошибку. Вот и все. При иных, менее трагических обстоятельствах, я, пожалуй, сказала бы: «Ничего удивительного, они похожи как две капли воды». Но сейчас не иные обстоятельства. 
Записывая свое признание под бурчание телевизора и вой ветра, я размышляла об искуплении – не потому что надеюсь заслужить прощение, а потому что нельзя совершать ошибки и даже не пытаться их исправить.  (Тесс хотела написать про выигравшего в лотерею и сломавшего позвоночник, но слишком устала, чтобы объяснять столь сложную мысль, да и вряд ли такая аналогия была к месту.) Я думала отправиться в Африку и работать с больными СПИДом. Я думала отправиться в Новый Орлеан и работать волонтером в приюте для бездомных или благотворительном фонде. Я думала отправиться к берегам Мексиканского залива и отмывать птиц от нефти. Я думала пожертвовать миллион долларов, отложенных на старость, в какой-нибудь фонд защиты женщин от насилия. Наверняка в Коннектикуте есть такой, а может, и не один. 
А потом я вспомнила о Дорин Маркис из вязального кружка и фразу, которую она повторяет в каждой книге… 

Почти в каждой книге Дорин говорила: Убийцы всегда упускают очевидное. Не забывайте об этом, мои дорогие . И пока Тесс писала про искупление, она уже знала – искупление невозможно. Потому что Дорин совершенно права.
Тесс надела кепку, чтобы не оставить даже волоска, по которому можно вычислить ее ДНК, и ни разу не сняла перчатки. Еще не поздно сжечь это признание в камине Лестера, вернуться в заметно более уютный дом братца Элвина (каменный, а не из веток), пересесть в свой «форд» и отправиться домой, в Коннектикут, где ее ждет Фритци. На первый взгляд она чиста; полиции понадобится несколько дней, чтобы напасть на след, однако они обязательно ее вычислят. Потому что, сосредоточившись на мелких подробностях, Тесс упустила из виду ключевую деталь, совсем как преступники из книг про вязальный кружок.
Ключевую деталь звали Бетси Нил – миловидная женщина с овальным личиком, разными по размеру глазами, как на картине Пикассо, и облаком кудрявых темных волос. Она узнала Тесс, даже взяла у нее автограф, но не это главное. Главное – она заметила синяки (Надеюсь, это случилось не здесь ). Кроме того, Тесс справлялась у нее об Элвине Штрелке, описала его пикап и узнала перстень (Похож на рубин ).
Бетси Нил увидит новости по телевизору или прочтет о них в газете – трое убитых из одной семьи, разве такое может остаться незамеченным? – и отправится в полицию. Так полицейские выйдут на Тесс. Они проверят базу данных о владельцах оружия в Коннектикуте и выяснят, что на ее имя зарегистрирован револьвер «смит-вессон» тридцать восьмого калибра, также известный как «соковыжималка». Они попросят предоставить его, чтобы сравнить с пулями, найденными в телах жертв. И что она скажет? Посмотрит подбитыми глазами и заявит (все еще охрипшим голосом), что потеряла револьвер? И будет придерживаться этой версии, даже когда в дренажной трубе найдут мертвых женщин?
Тесс снова взяла ручку и продолжила писать.

…которую она повторяет в каждой книге: «Убийцы всегда упускают очевидное». Однажды Дорин позаимствовала прием у Дороти Сэйерс и оставила преступника с заряженным пистолетом, предложив ему самому найти достойный выход из положения. У меня тоже есть револьвер. Мой единственный родственник – мой брат Майк, он живет в Таосе, Нью-Мексико. Полагаю, он может унаследовать мое имущество – все зависит от юридических последствий моих преступлений. Если его признают наследником, надеюсь, представители власти покажут ему это письмо и передадут мою последнюю волю: пусть он перечислит оставшиеся после меня деньги в благотворительную организацию, которая помогает жертвам сексуального насилия. 
Мне жаль Большого Водилу – Элвина Штрелке. Это не он меня изнасиловал. Дорин уверена, что он не причастен к изнасилованию и убийству других женщин. 

Дорин? Ее не существует. Однако Тесс слишком устала, чтобы возвращаться и переписывать. В любом случае, какая разница? Она уже почти закончила.

А вот Рамону и кусок дерьма в соседней комнате мне не жаль. Они заслужили свою смерть. 
И я тоже. 
Тесс внимательно перечитала написанное, чтобы убедиться, что ничего не забыла. Вроде бы все в порядке. Она поставила подпись – свой последний автограф. Чернила окончательно закончились.
– Есть что добавить, Лестер?
Только ветер завыл в ответ. Маленький дом застонал и затрясся. Пахнуло холодом.
Тесс вернулась в гостиную, надела Лестеру кепку и перстень. Так полиции будет легче его опознать. На телевизоре стояла фотография в рамке: Лестер в обнимку с матерью. Оба улыбались. Просто мальчик и его мама. Тесс взглянула на снимок и вышла из дома.

42 

Она чувствовала – нужно вернуться к заброшенному магазину. Пусть все закончится там, где началось. Посидеть немного на заросшей парковке, послушать назойливый скрип вывески («ТЕБЕ ПОНРАВИТСЯ»), подумать о том, о чем обычно полагается думать перед смертью. В ее случае – видимо, о Фритци. Наверное, Пэтси его заберет. Вот и хорошо. Кошки живучие. Им все равно, кто их кормит, была бы полная миска.
В этот час дорога до магазина не заняла бы много времени, но путь все равно казался далеким. Тесс смертельно устала. Она решила, что доедет туда на пикапе Эла Штрелке. Правда, ей не хотелось забрызгать кровью свое мучительно выстраданное признание, особенно учитывая, какие в нем раскрываются душераздирающие подробности, поэтому…
Она вырвала страницы из блокнота, отнесла их в гостиную, где по-прежнему работал телевизор (молодой человек с внешностью преступника рекламировал робот-пылесос), и положила мертвецу на колени.
– Подержи-ка, Лес.
– Не вопрос, – отозвался тот. Тесс заметила, что на его мясистом голом плече подсыхают выбитые мозги. Вот и славно.
Она вышла в бушующую тьму и медленно приблизилась к пикапу. Водительская дверца скрипнула; этот звук показался до странного знакомым. Хотя что тут странного? Она слышала его у заброшенного магазина. Тогда ей хотелось оказать громиле услугу, ведь и он собирался помочь – поменять запаску, чтобы она смогла добраться домой и покормить кота.
– Я просто не хотела, чтобы у него сел аккумулятор, – сказала она вслух и рассмеялась.
Тесс поднесла короткий ствол револьвера к виску, но передумала. Такой выстрел не всегда эффективен. Она хотела, чтобы ее сбережения помогли пострадавшим женщинам, а не пошли на оплату ухода за ней, пока она будет годами лежать овощем.
Лучше выстрелить в рот. Так надежнее.
От ствола на языке появился маслянистый вкус, мушка уперлась в небо.
Я прожила хорошую жизнь, очень даже хорошую. Пусть в самом конце я совершила ужасную ошибку, но может, она не зачтется, если после смерти вообще что-то есть. 
Ах, какой приятный ветерок. Что за чудесные ароматы он приносит в открытое окно машины. Жаль покидать этот мир, но разве остается выбор? Пора.
Тесс закрыла глаза и уже было приготовилась нажать на спусковой крючок, но тут слово взял Том. Весьма странно, ведь он остался в «форде», а сам «форд» стоит у дома другого брата, почти в миле отсюда. К тому же этот голос был совсем не похож ни на тот, который она использовала, говоря за Тома, ни на ее собственный. Слишком холодный. Сама она говорить не могла – во рту мешало дуло револьвера.
– Не больно-то она хороший детектив.
Тесс так удивилась, что даже вынула ствол изо рта.
– Кто? Дорин?
– А кто же еще, Тесса Джин? С чего бы ей быть хорошим детективом? Ее же выдумала прежняя ты. Верно ведь?
Тесс пришлось с этим согласиться.
– Дорин считает, что Большой Водила не насиловал и не убивал. Так ты написала?
– Это не Дорин, это я так считаю, – ответила Тесс. – Я просто устала, вот и все. И в шоке, наверное.
– А еще страдаешь от угрызений совести.
– Да.
– Разве люди, страдающие от угрызений совести, способны трезво мыслить?
Навряд ли.
– Что ты хочешь сказать?
– Ты разгадала только часть загадки. Но прежде чем тебе удалось разгадать ее до конца – именно тебе, а не одержимой стереотипами пожилой даме, – произошло досадное недоразумение.
– Недоразумение? Ты это так называешь? – Словно со стороны, Тесс услышала собственный смех. Где-то вдалеке что-то звякнуло от ветра – будто вывеска на заброшенном магазине.
– Прежде чем застрелиться , – проговорил новый, незнакомый Том (с каждой секундой его голос становился все более женским), – почему бы тебе сперва не подумать  как следует? Но не здесь.
– А где?
На этот вопрос Том не ответил.
– И забери с собой свое дурацкое признание.
Тесс вышла из пикапа, вернулась в дом Лестера Штрелке и принялась размышлять вслух голосом Тома (все больше напоминавшим ее собственный голос). Дорин Маркис, похоже, решила сделать перерыв.
– Ключ от дома Эла висит на том же брелоке, что и ключ от машины, – сказал Том. – Только не забудь – у него в доме собака.
Да уж не забуду.  Тесс направилась к холодильнику Лестера. В глубине, на нижней полке нашлась упаковка котлет для гамбургеров. Тесс завернула ее в вырванные страницы каталога, вернулась в гостиную и забрала листки с признанием с коленей мертвеца. Она действовала осторожно, ясно осознавая, что под листками находится причинившая ей столько боли часть его тела, из-за которой сегодня погибли три человека.
– Я взяла твои котлеты, но ты не сердись. Я тебе одолжение делаю, они уже, похоже, протухли.
– Убийца, да еще и воровка, – монотонно прогнусавил Маленький Водила. – Ни фига себе.
– Заткнись, Лес, – сказала Тесс и вышла.

43 

Прежде чем застрелиться, почему бы тебе сначала не подумать как следует? 
Возвращаясь за рулем старого пикапа к дому Элвина Штрелке, Тесс старалась последовать этому совету. Похоже, Том, даже не находясь с ней в машине, оказался более проницательным, чем Дорин Маркис в ее лучшие дни.
– Короче, – заявил он, – если ты считаешь, что Эл Штрелке не замешан в преступлениях Лестера, значит, ты совсем сбрендила.
– Ну да, сбрендила. Иначе не стала бы убеждать себя, что не пристрелила невиновного, когда я точно знаю, что так и было .
– В тебе сейчас говорит совесть, а не разум, – самодовольно заметил Том. – Он вовсе не был невинным ягненком или безобидным барашком. Очнись, Тесса Джин. Они не только братья, они – партнеры.
– Деловые  партнеры.
– Братья не могут быть просто деловыми партнерами, их отношения всегда сложнее. Особенно если у них такая мать, как Рамона.
Тесс свернула на гладкую асфальтированную дорожку, ведущую к дому Элвина. Возможно, Том прав. Дорин Маркис и ее подруги никогда не встречали на своем пути женщину, подобную Рамоне Норвилл.
Снова зажегся прожектор. Послышался собачий лай. Тесс подождала, пока свет погаснет, а пес замолкнет.
– Я все равно не смогу быть до конца уверена, Том.
– Пока не посмотришь, не узнаешь.
– Даже если он знал, это не он меня изнасиловал .
Некоторое время Том молчал. Тесс решила, что он сдался. Наконец он произнес:
– Если один совершил дурной поступок, а второй знал, но не остановил, виноваты оба.
– В глазах закона?
– В моих глазах. Допустим, выслеживал, насиловал и убивал один только Лестер. Я в это не верю, но допустим. Если старший брат знал, но ничего не предпринял, он заслуживает смерти. То, что ты просто его застрелила, – это он еще легко отделался. Как по мне, лучше бы его посадить на раскаленную кочергу. Так было бы более справедливо.
Утомленно покачав головой, Тесс коснулась лежащего на сиденье револьвера. Остался последний патрон. Если потратить его на собаку (одним убийством больше, одним меньше – какая разница?), надо будет найти другой пистолет, не то придется вешаться или придумывать еще какой-нибудь способ покончить с собой. Впрочем, типы вроде Штрелке держат в доме оружие. Как сказала бы Рамона, в том-то и прелесть.
– Если он знал, тогда да. Но разве за такое «если» полагается пуля в голову? Вот мать заслужила свою смерть – по крайней мере, есть доказательство: серьги. Но здесь-то нет доказательств.
– Правда? – вкрадчиво переспросил Том. – Давай посмотрим.

44 

Заслышав звук шагов по ступеням, пес затих, однако Тесс живо представила, как он стоит за дверью, нагнув голову и оскалив клыки.
– Губер? – Какая разница, как его зовут на самом деле? Половина местных шавок отзывается на кличку Губер. – Я Тесс, и у меня есть для тебя котлета. А еще револьвер с одним патроном. Сейчас я открою дверь. На твоем месте я бы выбрала мясо. Ну что, договорились?
Ответом ей было молчание. Возможно, при выключенном свете и при появлении вкусной сочной грабительницы пес не лает. Тесс попробовала один ключ из связки, затем другой. Без толку. Третий подошел. Она резко распахнула дверь, рассчитывая увидеть бульдога, ротвейлера или питбуля с красными глазами и ощеренной пастью, однако навстречу, виляя хвостом, выбежал джек-рассел-терьер.
Тесс спрятала револьвер в карман и потрепала пса по голове.
– Надо же, а я тебя боялась.
– Меня? – удивился Губер. – А где Эл?
– Не спрашивай. Хочешь котлету? Предупреждаю – она не первой свежести.
– Давай скорее сюда, детка.
Тесс скормила псу кусок котлеты, вошла в дом, закрыла дверь, включила свет. Почему бы и нет? Здесь только они с Губером.
Элвин Штрелке содержал дом в большем порядке, чем его младший брат. Полы и стены чистые, нет залежей старых каталогов. На полках даже нашлось несколько книг, а также некоторое количество статуэток. На стене – большое фото мамаши. Тесс решила, что это слегка непристойно, правда, ничего не доказывает. Будь здесь фото Ричарда Уидмарка в роли Томми Удо – это другое дело. 
– Чему улыбаешься? – поинтересовался Губер. – Расскажешь мне?
– Да так, просто, – ответила Тесс. – Откуда начнем?
– Не знаю, я же собака. Можно еще вкусненького?
Тесс дала ему еще один кусок котлеты. Губер встал на задние лапы и дважды покрутился. Тесс решила, что сошла с ума.
– Том, есть идеи?
– Ты обнаружила свои трусики в доме младшего брата, верно?
– Да, я их забрала. Они порваны… даже будь они целыми, я теперь ни за что их не надену… но они – мои.
– А что еще ты нашла, помимо груды белья?
– В каком смысле?
Но объяснения не понадобились. Вопрос не в том, что она нашла, а в том, чего не нашла: сумку и ключи. Вероятно, Лестер Штрелке выбросил ключи в лесу – на его месте Тесс поступила бы именно так. А вот сумка – другое дело: очень дорогая, от Кейт Спейд, с шелковой биркой и с именем владелицы на ней. Если сумка – и ее содержимое – не у Лестера дома и не в лесу, тогда где?
– Наверное, здесь, – сказал Том. – Давай поищем.
– Мяса! – тявкнул Губер и крутанулся вокруг своей оси.

45 

Откуда начать?
– Мужчины хранят свои заначки в двух местах: в кабинете или в спальне, – сказал Том. – Может, Дорин и не в курсе, но ты-то не Дорин. Кабинета в этом доме нет.
Сопровождаемая Губером, Тесс отправилась в спальню Эла Штрелке и обнаружила там огромную кровать спартанского вида. Заглянула под кровать – ничего. Подошла к шкафу, подумала, вернулась, приподняла матрас. Посмотрела. Через пять – может, десять – секунд ровным, спокойным голосом произнесла лишь одно слово:
– Джекпот.
На решетке кровати покоились три дамских сумочки. В середине – бежевый клатч, который Тесс узнала бы из тысячи. Внутри – пусто, за исключением бумажных платочков и карандаша для бровей. Шелковая бирка с именем аккуратно срезана, но Тесс все-таки разглядела крошечную дырочку на итальянской коже, в том месте, где были вспороты стежки.
– Твоя? – спросил Том.
– Ты и сам видишь.
– А карандаш для бровей?
– Такие продаются по всей стране.
– Твой? 
– Да, мой.
– Ну, теперь ты убедилась?
– Я… – Тесс сглотнула. Она не могла определить, что сейчас чувствует. Облегчение? Ужас? – Да, пожалуй, убедилась. Но почему ? Почему они оба? ..
Том промолчал. Ответа и не требовалось. Может, Дорин и не знала (а если знала, то ни за что бы не созналась, ведь пожилые дамы, читающие о приключениях вязального кружка, не любят подобные страсти), но Тесс догадалась. Потому что мамаша испортила их обоих. Так сказал бы психиатр. Лестер был насильником, Эл – фетишистом и косвенным соучастником. Может, он и помог брату с теми женщинами в трубе, но тут нельзя утверждать наверняка.
– Если обшаривать весь дом, ты и до утра не управишься, – сказал Том, – но можно поискать хотя бы в этой комнате, Тесса Джин. Вероятно, он уничтожил все, что было в сумочке – кредитки разрезал и выбросил в реку, – но нужно удостовериться. Любой предмет, на котором указано твое имя, приведет полицию к твоему порогу. Начни со встроенного шкафа.
Тесс не нашла в шкафу ни кредиток, ни других своих вещей, зато на верхней полке обнаружила нечто иное. Она спустилась со стула и с возрастающим ужасом изучила находку: тряпичная уточка, наверняка чья-то любимая игрушка. Один глаз у нее отсутствовал, синтетическая шкурка свалялась и кое-где вытерлась, словно утку затискали до смерти.
На линялом желтом клюве темнело багровое пятно.
– Это то, о чем я думаю? – спросил Том.
– Похоже, да.
– Трупы, которые ты видела в канаве… один из них мог быть детским?
Нет, тела слишком большие. Но возможно, дренажная труба под Стэгг-роуд – не единственный могильник для жертв братьев Штрелке.
– Положи игрушку на место, пусть ее найдет полиция. Нужно убедиться, что у него нет компьютера с информацией на тебя. Тогда можно будет валить отсюда.
В ладонь Тесс ткнулось что-то мокрое и холодное. Она едва не вскрикнула. На нее с надеждой взирал Губер.
– Еще! – тявкнул он. Тесс дала ему очередной кусок котлеты.
– Если у Эла Штрелке есть компьютер, он наверняка защищен паролем.
– Тогда забери его с собой и выброси в реку на обратном пути. Пусть покоится на дне.
Однако компьютера в доме не оказалось.
У двери Тесс скормила Губеру последнюю котлету. Скорее всего, его вырвет на ковер, но Большому Водиле уже все равно.
– Теперь ты довольна, Тесса Джин? – спросил Том. – Муки совести больше не терзают тебя?
Тесс решила, что ее душа спокойна, поскольку самоубийство уже не казалось ей единственным выходом из положения.
– А как же Бетси Нил, Том?
Тот не ответил… Зачем? В конце концов, он – это она.
Правда ведь?
Тесс не была уверена. Впрочем, какая разница? Теперь она знает, что делать дальше. Скарлетт О’Хара права: наступит утро, и завтра будет новый день.
Есть еще одно важное дело: полиция должна узнать о трупах в дренажной трубе. Наверняка, у тех женщин имеются друзья и родственники, которые их разыскивают. А еще потому что…
– Судя по игрушечной уточке, могут быть и другие жертвы.
Это звучал ее собственный голос.
И он был прав.

46 

На следующее утро, в половину восьмого, после трех часов прерывистого, наполненного кошмарами сна, Тесс включила компьютер. Но не для того, чтобы вернуться к работе. Об этом она даже и не думала.
Замужем ли Бетси Нил? Вряд ли. На ее руке не было обручального кольца, а в кабинете – семейных фотографий. Единственная фотография, которую запомнила Тесс, – портрет Барака Обамы… а он уже женат. Значит, Бетси Нил не замужем или в разводе. Вероятно, ее адреса нет в телефонном справочнике. В этом случае поиск в Интернете результатов не даст. Можно вернуться в «Бродягу» и попытаться застать ее там… но Тесс не хотелось возвращаться в «Бродягу». Никогда.
– Зачем напрашиваться на неприятности? – раздался с подоконника голос Фритци. – Проверь телефонный справочник Коулвича. Кстати, чем от тебя воняет? Неужто псиной?
– Да, это запах Губера.
– Предательница, – презрительно фыркнул Фритци.
Поиск выдал не меньше десятка Нилов. В частности, Э. Нил. «Э» – значит, «Элизабет»? Оставался единственный способ это выяснить.
Не раздумывая, Тесс набрала номер. Ее бросило в пот, сердце бешено колотилось.
Раздался гудок. Затем второй.
Вдруг это не она. Например, Эдит Нил. Эдвина Нил. Эльвира Нил. 
Третий гудок.
Если даже это номер Бетси Нил, может, ее нет дома. Допустим, она в отпуске в Катскилл…
Четвертый.
…или заночевала у кого-нибудь из «Зомби-пекарей». Скажем, у соло-гитариста. Может, они вместе поют «Улизнет ли киска от пса» в душе после… 
На том конце провода взяли трубку. Тесс сразу же узнала голос.
– Здравствуйте, вы позвонили Бетси. Я не могу ответить на ваш звонок. Сейчас прозвучит гудок, и вы сами знаете, что делать. Хорошего дня.
Спасибо, у меня был отвратительный день, а ночь еще хуже… 
Раздался гудок, и Тесс словно со стороны услышала собственный голос:
– Здравствуйте, мисс Нил, это Тесса Джин – та, что пишет про Уиллоу-Гроув. Мы с вами встречались в «Бродяге». Вы вернули мне моего Тома, а я дала автограф для вашей бабушки. Вы заметили мои синяки. Я солгала: это сделал не мой парень. – Тесс заговорила быстрее, опасаясь, что лента автоответчика закончится, прежде чем она успеет сказать все задуманное… оказывается, ей ужасно хотелось наконец выговориться. – Меня изнасиловали. Я попыталась исправить ситуацию, и… мне нужно поговорить с вами, потому что…
Раздался щелчок, послышался голос Бетси Нил.
– Давайте начнем сначала. Только говорите помедленнее, я еще не совсем проснулась.

47 

Они встретились в центральном парке Коулвича и сели на лавочку перед эстрадой. Поначалу Тесс казалось, что она вовсе не голодна, но Бетси едва ли не силой всучила ей сэндвич, и Тесс с жадностью заглотила его большими кусками, совсем как Губер – котлету.
– Начните сначала. – Бетси держалась спокойно, даже чересчур. – Ничего не упуская.
Тесс начала с приглашения в клуб «Книги и крафт-пакеты». Бетси Нил слушала молча и лишь изредка вставляла «ага» и «так», показывая, что следит за нитью рассказа. У Тесс пересохло в горле. Бетси протянула ей банку газировки, и она осушила ее за один присест.
Когда она закончила рассказ, был уже второй час дня. Немногочисленные прохожие, зашедшие в парк перекусить, разошлись. Остались только две мамочки с колясками, но они находились довольно далеко.
– Позвольте уточнить, – наконец проговорила Бетси Нил. – Вы собирались покончить жизнь самоубийством, но какой-то голос велел вам вернуться в дом Элвина Штрелке.
– Да, – ответила Тесс. – Там я нашла свою сумку. И игрушку с пятнами крови.
– А трусики оказались в доме младшего брата.
– Да, Маленького Водилы. Они у меня в машине. И сумка тоже. Хотите посмотреть?
– Нет. А револьвер?
– Тоже в машине. В нем всего один патрон. – Тесс с любопытством взглянула на Бетси и снова подумала: Девушка с картины Пикассо . – Вы меня не боитесь? Вы ведь единственный свидетель. По крайней мере, о других мне не известно.
– Мы в общественном парке, Тесс. Кроме того, ваше признание записано на моем автоответчике.
Тесс моргнула. Об этом она не подумала.
– Даже если вы умудритесь прикончить меня так, чтобы те две мамочки ничего не заметили…
– Не собираюсь я никого убивать. Ни здесь, ни где-либо еще.
– Рада это слышать. Потому что даже если вы разберетесь со мной и с моим автоответчиком, рано или поздно полиция вычислит таксиста, подвозившего вас до «Бродяги» в субботу утром. А стоит им разыскать вас, они увидят характерные синяки.
– Верно, – проговорила Тесс, касаясь самых подозрительных. – И что теперь?
– Для начала вам лучше залечь на дно, пока ваше лицо не обретет былую красоту.
– На это у меня есть объяснение. – И Тесс поведала Бетси историю, сочиненную для Пэтси Макклейн.
– Отлично.
– Мисс Нил… Бетси… вы мне верите?
– О да, – несколько отрешенно ответила та. – А теперь вот что я вам скажу. Вы слушаете?
Тесс кивнула.
– Мы – две обычные женщины, решившие перекусить в парке. Но больше мы с вами не увидимся. Идет?
– Как скажете, – сказала Тесс. Мозговые извилины у нее онемели, как бывает с челюстью после укола новокаина.
– Вот и славно. Далее, вам нужно придумать еще одну историю, на случай, если копы выйдут на водителя лимузина, который вез вас домой.
– Его зовут Мануэль.
– …или таксиста, который вез вас до «Бродяги» в субботу утром. Не думаю, что кто-нибудь догадается провести связь между вами и семьей Штрелке, но, когда убийство всплывет, поднимется большая шумиха, и нельзя рассчитывать, что вас не вычислят. – Бетси наклонилась и ткнула Тесс пальцем в грудь. – Очень надеюсь, что меня это не коснется. Я тут ни при чем.
Да, она совершенно ни при чем!
– Так что вы расскажете копам? Главное, чтобы мое имя не упоминалось. Вы же писатель.
Тесс думала целую минуту. Бетси ее не торопила.
– Скажу, что после моего выступления Рамона Норвилл посоветовала мне короткую дорогу – это чистая правда. По пути я заметила «Бродягу». Через несколько миль я остановилась перекусить, потом решила вернуться и выпить пару коктейлей. Музыку послушать.
– Хорошо. Группа называется…
– Я знаю, как она называется, – перебила Тесс. Похоже, новокаин перестал действовать. – Я познакомилась с какими-то ребятами, выпила, а потом решила, что мне не стоит садиться за руль. Вас в этой истории нет, поскольку вечером вы не работаете. Еще я скажу…
– Достаточно. А у вас голова неплохо соображает. Только не переборщите с подробностями.
– Не буду, – ответила Тесс. – Возможно, мне и не придется рассказывать эту байку. Если вскроется правда про братьев Штрелке, вряд ли полиция станет разыскивать скромную писательницу вроде меня.
Бетси Нил улыбнулась.
– Скромная писательница, как же. – Но потом она заметила тревогу на лице Тесс. – Что? Что еще?
– Они ведь смогут связать женщин в трубе с братьями Штрелке? Хотя бы с Лестером?
– Прежде чем вас изнасиловать, он надевал резинку?
– О господи, нет. Когда я добралась домой, его сперма была у меня на бедрах. И внутри. – Тесс передернуло.
– Значит, и с остальными он тоже не заморачивался. Вот и доказательства. Полиция уж точно его вычислит. Если они не смогут установить вашу личность – значит, вам ничто не угрожает. Нет смысла тревожиться о том, чего не можешь изменить, верно?
– Пожалуй.
– Надеюсь… вы не собираетесь теперь вскрывать вены или использовать последний патрон?
– Нет. – Тесс вспомнила, какие дивные ароматы приносил ветер, пока она сидела в кабине пикапа со стволом во рту. – Не собираюсь.
– Значит, вам пора идти. А я еще посижу.
Тесс привстала, но тут же снова опустилась на скамейку.
– Я хочу понять. Теперь вы соучастница моего преступления. Почему вы идете на это ради незнакомой женщины?
– Если я скажу, что моя бабушка обожает ваши книги и расстроится, если вы сядете в тюрьму за тройное убийство, вы мне поверите?
– Ни на секундочку.
Бетси помолчала, взяла свою банку газировки, потом поставила ее на место.
– Знаете, множество женщин подвергается насилию. Вы в этом отношении не уникальны.
Тесс все прекрасно понимала, но ей было не легче. Ни сейчас, ни потом, когда она будет ждать результата анализа на СПИД.
Бетси улыбнулась. На сей раз ее улыбка не казалась приятной.
– Пока мы с вами разговариваем, женщин по всему миру насилуют. И девочек тоже. Таких, у которых есть любимые мягкие игрушки. Кого-то из них убивают, кто-то остается в живых. Как вы думаете, сколько из выживших заявили в полицию?
Тесс покачала головой.
– И я не знаю, – ответила Бетси. – Но мне известны результаты Национального опроса пострадавших от преступлений, потому что я специально искала в Интернете. По их сведениям, шестьдесят процентов жертв изнасилований не сообщают о преступлении. Трое из пяти. Мне кажется, эти данные занижены, но кто знает? Только на уроках математики легко доказать обратное, а в реальной жизни практически невозможно.
– Кто вас изнасиловал? – спросила Тесс.
– Отчим. Мне было двенадцать. Он держал нож у моего лица. Я боялась даже шевельнуться, но, когда он кончил, нож дернулся. Скорее всего, это вышло не нарочно, хотя кто знает?
Бетси оттянула левое нижнее веко. В подставленную ладонь выпал стеклянный глаз. Пустая глазница, красноватая и слегка приподнятая, смотрела на мир как будто с удивлением.
– Боль была неописуемая. Я думала, умру. Крови натекло много. Целая лужа. Мать отвела меня к врачу. Она велела наврать ему, будто я выбила глаз, потому что бегала по дому в носках, поскользнулась на линолеуме и ударилась об угол кухонного стола. Она предупредила, что врач захочет поговорить со мной наедине, и сказала, что на меня рассчитывает. «Да, он сотворил с тобой ужасную вещь, – сказала она, – но если люди узнают, то обвинят во всем меня. Пожалуйста, детка, сделай, как я говорю, а я постараюсь, чтобы с тобой больше не случилось ничего плохого». Я послушалась.
– И это произошло снова?
– Еще три или четыре раза. И я не шевелилась, потому что не хотела рисковать оставшимся глазом. Так мы с этим покончили?
Тесс потянулась обнять ее, но Бетси отшатнулась, как вампир от распятия.
– Не надо.
– Но…
– Знаю, знаю, солидарность, сестринская поддержка и бла-бла-бла. Просто не люблю обниматься. Ну так что, мы обо всем договорились?
– Договорились.
– Тогда идите. И я бы на вашем месте на обратном пути выкинула револьвер в реку. Вы сожгли признание?
– Да, конечно.
Бетси кивнула.
– А я сотру сообщение на автоответчике.
Тесс пошла прочь. По дороге она обернулась. Бетси Нил по-прежнему сидела на скамейке. Стеклянный глаз она вставила на место.

48 

Сев в машину, Тесс решила стереть из навигатора последние несколько поездок. Она нажала на кнопку, зажегся экран.
– Привет, Тесс, – сказал Том. – Похоже, мы собираемся в путешествие.
Тесс все удалила и выключила навигатор. Никакого путешествия; она просто едет домой. И сама найдет дорогу.

На выгодных условиях

Стритер заметил вывеску лишь потому, что ему срочно понадобилось затормозить и проблеваться. В последнее время он блевал постоянно; приступы накатывали почти без предвещающих симптомов – порой слегка мутило, порой появлялся металлический привкус во рту, но чаще все происходило внезапно: просто буэ-э , и вот-те здрасте. В связи с этим любая поездка превращалась в рискованное предприятие, но Стритер все равно много времени проводил за рулем – к концу осени он вряд ли будет способен водить машину. Кроме того, ему о многом нужно было подумать, а за рулем думалось лучше всего.
Стритер ехал по продолжению Харрис-авеню, широкому проезду, проходящему вдоль аэропорта и примыкающих к нему строений – в основном складов и мотелей. Днем здесь было весьма оживленно – дорога обслуживала аэропорт и соединяла западную и восточную окраину Дерри, зато по вечерам – ни души. Стритер притормозил на велосипедной дорожке, выхватил из кучи на пассажирском сиденье пластиковый гигиенический пакет, прижал его к лицу, и его вывернуло. Ужин пулей высвистал наружу: можно сказать, узри второе пришествие. Точнее, чтобы узреть, надо открыть глаза, но Стритер не стал – зачем? Кто видел полный пакет блевотины, второй раз смотреть не захочет.
Когда приступы рвоты только начались, было не больно. Доктор Хендерсон предупредил, что так будет не всегда, и оказался прав. В последнюю неделю боли появились. Пока еще не мучительные: словно удар молнии из кишок в глотку, как при изжоге. Раз – и прошло. Доктор сказал, дальше будет хуже.
Открыв бардачок, Стритер вытащил клипсу для хлебных пакетов и надежно затянул ею упаковочку с ужином, пока вся машина не провоняла. К счастью, неподалеку он заметил урну с нарисованной веселой вислоухой псиной и выведенной по трафарету надписью: «ПЕС ИЗ ДЕРРИ ГОВОРИТ: «ЗА СОБОЮ УБЕРИ! »
Стритер вышел из машины, доковылял до песьей урны и избавился от извержений своего разваливающегося организма. Летнее солнце склонилось над плоской (на данный момент опустевшей) территорией аэропорта. К пяткам Стритера прилепилась длинная, несуразно тощая тень; она как будто месяца на четыре опередила его тело, и ее уже полностью сожрал рак, который вскоре покончит и с ним самим.
Повернувшись к машине, Стритер увидел на другой стороне дороги вывеску. Сперва – видимо, глаза все еще слезились – он прочел: «МОДНАЯ ПРИЧЕСКА». Сморгнув, вгляделся: «ВЫГОДНАЯ ОТСРОЧКА». И ниже, мелкими буквами: «разумная цена».
Выгодная отсрочка, разумная цена. Звучит неплохо.
На противоположной стороне дороги, перед проволочной оградой аэропорта, обочина была засыпана гравием. Днем здесь разворачивалась стихийная торговля – удобное место, где можно притормозить без страха, что тебе въедут в задницу (если, конечно, не зевать и вовремя включить аварийку). Стритер всю жизнь прожил в Дерри, штат Мэн, и видел, как весной здесь продают свежие побеги папоротника, летом – лесные ягоды и кукурузные початки и круглый год – лобстеров. Когда сходил снег, на обочину выбирался чокнутый дед по прозвищу Снеговик, торговавший мелкими безделушками, которые были потеряны зимой, а весной показывались из-под тающих сугробов. Много лет назад Стритер приобрел у него тряпичную куклу в подарок дочке Мэй – ей тогда было не то два, не то три года. Он опрометчиво обмолвился при Джанет, что купил игрушку у Снеговика, и та заставила его выкинуть куклу на помойку. «Даже если мы ее прокипятим, вряд ли удастся избавиться от заразы, – заявила она. – Вроде умный человек, а соображения никакого».
Что ж, умный или нет – раку без разницы. Стритер уже готов был выйти из игры и повесить бутсы на гвоздь.
На том месте, где Снеговик когда-то продавал свое барахло, стоял складной столик. За ним сидел пухлый коротышка; от красных лучей уходящего солнца его защищал большой желтый зонт, лихо заломленный набок.
Стритер с минуту постоял перед автомобилем и уже собрался сесть за руль (коротышка его не заметил, потому что смотрел маленький переносной телевизор), но любопытство взяло верх. Он огляделся по сторонам, машин не было – все работяги уже разъехались по домам, ужинают и знать не знают ни о каком раке – и перешел дорогу. За ним по пятам волочилась тщедушная тень, Призрак Грядущего Стритера.
Толстяк поднял взгляд.
– Добрый вечерок. – Он выключил телевизор, но Стритер успел заметить на экране программу «Инсайд эдишн». – Как у нас дела нынче вечерком?
– Не знаю, как у вас, а у меня бывали и получше, – ответил Стритер. – Не поздновато для торговли? После часа пик здесь почти никто не ездит. Тут же грузовой терминал. Пассажиры выходят на Уитчем-стрит.
– Знаю, – отозвался толстяк, – к несчастью, власти не одобряют присутствие скромных придорожных бизнесменов вроде меня в людной части аэропорта. – Он покачал головой, скорбя о такой несправедливости. – Вообще-то, я собирался уйти домой в семь, но внутренний голос подсказал, что стоит подождать потенциального клиента.
Стритер взглянул на стол, не увидел там ничего пригодного для продажи (не считая телевизора) и улыбнулся.
– Вряд ли я могу стать потенциальным клиентом, мистер…
– Джордж Элвид. – Толстяк протянул пухлую руку.
– Дэйв Стритер. А стать вашим клиентом я не могу, поскольку не знаю, что именно вы продаете. Сперва мне показалось, будто на вывеске написано «Модная прическа».
– Вам нужна прическа? – Элвид окинул его критическим взором. – Вроде с волосами у вас негусто.
– Скоро совсем ничего не останется, – подтвердил Стритер. – Я после химиотерапии.
– Ох, надо же. Извините.
– Ничего. Хотя какой толк в химии… – Он пожал плечами. Удивительно, насколько легко говорить о таких вещах с незнакомым человеком. Стритер даже детям не сообщил, хотя Джанет, конечно, знала.
– Шансов мало? – уточнил Элвид. В его голосе слышалось обыкновенное сочувствие – не больше и не меньше, – но у Стритера к глазам подступили слезы. Ему было стыдно плакать перед Джанет (такое случалось всего дважды), а сейчас, перед этим незнакомцем, – нормально. Тем не менее, он вынул из кармана носовой платок и промокнул глаза. На фоне алого солнца заходящий на посадку самолет напоминал летящее распятие.
– Мне сказали, никаких, так что химия – это… ну…
– Для проформы? – подсказал Элвид.
Стритер рассмеялся.
– Да, точно.
– Возможно, вместо химии стоит принимать больше обезболивающих. Или можете заключить со мной сделку.
– Я ведь уже сказал, что не смогу быть вашим клиентом, пока не узнаю, что у вас за товар.
– Ну, большинство считают его шарлатанским зельем. – Улыбнувшись, Элвид постучал ногами под столом. Стритер с некоторым удивлением отметил, что тень у толстяка такая же худосочная и немощная, как у него самого. Вероятно, на закате все тени кажутся тоньше, особенно в августе, когда вечера становятся более долгими и менее приятными.
– Не вижу флакончиков с вашим снадобьем.
Навалившись грудью на столешницу, Элвид внезапно принял деловой вид.
– Я торгую, так сказать, увеличениями. Удлиняю, наращиваю, продлеваю…
– То есть вы не зря выбрали для торговли именно продолжение Харрис-авеню.
– Никогда об этом не думал, но, пожалуй, вы правы. Хотя иногда сигара – просто сигара, а совпадение – просто совпадение. Каждый мечтает что-нибудь увеличить, мистер Стритер. Юной деве, помешанной на шопинге, я предлагаю продлить отсрочку по кредитке, а мужчине с маленьким пенисом – увы, генетика порой жестока – увеличить член.
Стритер поразился простоте и размаху. Впервые за месяц – с тех пор, как ему сообщили диагноз, – он забыл, что страдает от быстро прогрессирующего рака.
– Шутите?
– Пошутить я люблю, но только не о деле. В свое время я продал десятки увеличений членов; в Аризоне меня звали «El Pene Grande» . Это чистая правда, но я не ожидаю, что вы поверите. Коротышки обычно хотят подрасти. Если желаете пышную шевелюру, мистер Стритер, буду счастлив предложить вам наращивание волос.
– А какой-нибудь носач – Джимми Дуранте , например, – может заказать уменьшение носа?
Элвид с улыбкой покачал головой.
– Теперь уже вы шутить изволите. За уменьшениями – не ко мне. Я специализируюсь на увеличениях, это очень американский продукт. Я продавал страдающим от несчастной любви средство, усиливающее любовные чары (иногда его называют «приворотное зелье»); тем, кто не может свести концы с концами, а таких сейчас много, – отсрочку по кредитам; продлевал жизнь находящимся при смерти и даже один раз увеличил остроту зрения парню, который хотел стать военным летчиком, но боялся не пройти медкомиссию.
Стритер развеселился. Он уже и не думал, что когда-нибудь сможет улыбаться. Впрочем, жизнь полна сюрпризов.
Элвид тоже ухмыльнулся, словно радуясь удачной шутке.
– А еще, – добавил он, – я всучил отсрочку безумия одному художнику – кстати, весьма талантливому. Задорого.
– И почем, стесняюсь спросить?
– Я попросил у него картину, она теперь украшает мой дом. Вы наверняка его знаете: знаменитый итальянец эпохи Возрождения. Если у вас в университете была история искусств, вы его проходили.
Не переставая улыбаться, Стритер сделал шажок назад – так, на всякий случай. Он уже смирился с мыслью о смерти, но не обязательно умирать сегодня. Не исключено, что этот тип сбежал из «Вересковых холмов», психушки для преступников в Огасте.
– Выходит, вы в некотором роде… бессмертный?
– Скажем так, долгожитель, – ответил Элвид. – Собственно, именно к этому я и веду. Рискну предположить, вам требуется продление жизни.
– Но ведь это невозможно, – произнес Стритер, мысленно прикидывая, далеко ли до машины.
– Еще как возможно… но не бесплатно.
Стритер, в свое время много игравший в «Скраббл», сразу представил, как фишки с буквами э, л, в, и, д – Элвид – складываются в другое слово .
– За деньги? Или речь о душе?
Элвид замахал на него руками и для пущей убедительности театрально закатил глаза.
– Какая душа? Кто ее вообще видел? Разумеется, за деньги. Пятнадцать процентов от ваших доходов в течение следующих пятнадцати лет. Так сказать, агентское вознаграждение.
– То есть вы можете продлить мне жизнь на пятнадцать лет? – переспросил Стритер. Это же целая вечность, особенно по сравнению с тем, что его ждет сейчас: шесть месяцев рвоты и мучений, а потом – кома и смерть. И некролог, который, разумеется, будет начинаться так: «После долгой и упорной борьбы с раком…» «Яда-яда», как приговаривают в «Сайнфелде» .
Эдвид развел руками – мол, кто знает?
– Может, и двадцать получится. В нашем деле нельзя утверждать наверняка: это же не ядерная физика. Но если желаете бессмертия – не обольщайтесь. Я продаю только отсрочку. Все по-честному.
– Мне подходит, – отозвался Стритер. Этот парень его развеселил, почему бы не подыграть. В разумных пределах. Все еще улыбаясь, он протянул руку своему собеседнику. – Пятнадцать лет, пятнадцать процентов. Хотя должен сказать, пятнадцати процентов от зарплаты помощника управляющего банком на «роллс-ройс» не хватит. Разве что на малолитражку.
– Это не все, – сказал Элвид.
– Ну еще бы. – Стритер со вздохом убрал руку. – Мистер Элвид, рад был поболтать, вы скрасили мой вечер, хотя я уж и не думал, что такое возможно. Надеюсь, вам удастся вылечить ваше душевное забо…
– Молчи, дурак. – Элвид все еще улыбался, но улыбка уже не казалась любезной. Он как будто вырос сантиметров на десять и заметно похудел.
Это игра света , подумал Стритер. А внезапно появившаяся вонь – просто запах авиационного керосина, принесенный случайным порывом ветра. Наверняка есть разумное объяснение… но он все же замолчал, как было велено.
– Почему людям требуется отсрочка? Вы когда-нибудь задавались этим вопросом?
– Разумеется, – чуть резковато ответил Стритер. – Я работаю в банке, мистер Элвид. Меня все время просят об отсрочке.
– Тогда вам известно, что отсрочка  нужна, чтобы компенсировать нехватку  – денег, длины члена, зрения и так далее.
– В этом мире всем чего-то не хватает.
– Верно. Однако даже то, чего нет, имеет свой вес. Более того, отрицательный  вес. Если что-то откуда-то убыло, оно должно где-то прибавиться. Банальная физика. Так сказать, физика сверхъестественного.
Стритер заинтересованно воззрился на Элвида. Мимолетное впечатление, будто тот стал выше ростом (а в улыбке прибавилось зубов), исчезло. Перед ним стоял низенький тучный тип, в бумажнике у которого, вероятно, лежит зеленая медицинская карта – если не из «Вересковых холмов», то из психбольницы «Акадия» в Бангоре. Только есть ли у него бумажник? Бредит он, конечно, залихватски – заслушаешься.
– Могу я перейти прямо к делу, мистер Стритер?
– Пожалуйста.
– Вам нужно на кого-то перенести этот вес. Простыми словами, если хочешь избавиться от дерьма, наложи под дверь соседу.
– Понимаю. – Еще бы. Чего тут непонятного?
– Но это должен быть не просто случайный человек. Нельзя принести в жертву абы кого. Нужен тот, к кому вы испытываете ненависть. У вас есть кто-нибудь на примете, мистер Стритер?
– Скажем так, я не фанат Ким Чен Ира. А еще я считаю, что для подонков, подорвавших наш эсминец «Коул» , тюрьма – слишком мягкое наказание. Но вряд ли…
– Говори серьезно или вали, – резко произнес Элвид. Он опять стал казаться выше. Наверное, побочный эффект от таблеток, предположил Стритер.
– Если вы имеете в виду мою частную жизнь, то таких нет. Есть люди, которые мне не нравятся, – например, моя соседка миссис Денбро вечно забывает закрыть крышку мусорного бака, и когда дует ветер, дерьмо разлетается по моей лужай…
– Переиначивая слова покойного Дино Мартино , каждый из нас порой кого-то ненавидит.
– А вот Уилл Роджерс  говорил, что…
– Уилл Роджерс – пижон в шляпе, играющий в ковбоя. Если вы ни к кому не испытываете ненависти, нам не о чем разговаривать.
Стритер как следует обдумал слова Элвида и, опустив взгляд, произнес слабым, незнакомым голосом:
– Пожалуй, я ненавижу Тома Гудхью.
– Кто он вам?
Стритер вздохнул.
– Мой лучший друг с начальной школы.
На секунду воцарилось молчание, потом Элвид гулко расхохотался. Он вышел из-за стола, хлопнул Стритера по спине (его ладонь ощущалась холодной, а пальцы – длинными и тонкими, а не коротенькими и толстыми), вернулся к складному стулу и, по-прежнему фыркая и хохоча, плюхнулся на него. Его лицо побагровело, текущие по щекам слезы в лучах закатного солнца тоже казались красными, прямо-таки кровавыми.
– Ваш лучший… с начальной школы… ой, не могу… 
Элвид зашелся в очередном приступе смеха; он подвывал и трясся, его подбородок, необычно острый для пухлого лица, ходил туда-сюда на фоне безоблачного, но темнеющего неба. Наконец он кое-как успокоился. Стритер подумал было предложить ему платок, но решил, что не хочет марать его о придорожного торговца.
– Великолепно, мистер Стритер, – прохрипел Элвид. – Я смотрю, мы с вами поладим.
– Отлично, – отозвался тот и сделал шажок назад. – Очень рад, что мне уготовано еще пятнадцать лет жизни. Но я припарковался на велосипедной дорожке, а это нарушение. Меня могут оштрафовать.
– Не стоит беспокоиться, – сказал Элвид. – Если вы заметили, с тех пор как мы с вами вступили в переговоры, мимо не проехал ни один частный автомобиль, не то что полиция. Когда я обсуждаю с серьезным человеком серьезную сделку, дорожное движение мне не помеха, уж поверьте.
Стритер тревожно огляделся. Издалека доносился гул машин, едущих по Уитчем-стрит в сторону Апмайл-Хилл, но здесь было совершенно пусто. Естественно , напомнил он себе, после окончания рабочего дня тут всегда свободно .
Но чтобы совсем никого? Ни одной машины? В полночь – да, но не в половину восьмого.
– Расскажите, за что вы ненавидите своего лучшего друга, – ободряюще произнес Элвид.
Этот тип чокнутый, напомнил себе Стритер. Даже если разболтает, никто ему не поверит. Эта мысль помогла раскрепоститься.
– В детстве Том был симпатичнее меня, да и сейчас выглядит гораздо лучше. Он занимался в трех спортивных секциях, а я мог похвастаться успехами только в мини-гольфе.
– Вряд ли вокруг мини-гольфистов скачут хорошенькие чирлидерши, – заметил Элвид.
Стритер невесело улыбнулся.
– У Тома светлая голова, но в старших классах он валял дурака. В колледже тоже практически не учился, однако как только его угрожали исключить из команды за неуспеваемость, немедленно впадал в панику. Угадайте, кто приходил ему на помощь?
– Конечно, вы! – вскричал Элвид. – Старый, добрый и надежный друг! Не сомневаюсь, вы его подтягивали, делали за него курсовые и даже старались писать с ошибками, чтобы преподы ни о чем не догадались.
– Виновен по всем пунктам, что уж там. На последнем курсе, когда Том выиграл первенство штата, я учился за двоих – за Дэйва Стритера и Тома Гудхью.
– Жесть.
– Это еще не жесть. У меня была девушка, красавица. Ее звали Норма Уиттен. Темные волосы, карие глаза, безупречная кожа, высокие скулы…
– И грудь, которую…
– Да-да, но даже если не принимать в расчет ее сексапильность…
– Которую, разумеется, нельзя не принимать в расчет…
– …я любил ее. И знаете, что сделал Том?
– Украл ее у вас! – возмущенно воскликнул Элвид.
– Вот именно. Представляете, они пришли ко мне вдвоем. Типа, чтобы все прояснить.
– Надо же, какое благородство!
– Оправдывались, мол, не могли справиться с чувствами.
– Дескать, у них любовь . Любоффь.
– Ага. Неуправляемая стихия, мы над собой не властны и прочая хрень.
– Дайте угадаю. Он ее обрюхатил.
– А то как же. – Стритер снова принялся разглядывать свои ботинки, вспоминая, какой была Норма на первом курсе, – вечно ходила в коротенькой юбчонке, едва прикрывающей пятую точку. Почти тридцать лет прошло, но он до сих пор представлял себе ее образ, когда они с Джанет занимались любовью. У них с Нормой до секса так и не дошло – она ведь порядочная девушка. Тем не менее, это не помешало ей раздвинуть ноги перед Томом Гудхью. Ему, наверное, даже упрашивать не пришлось. 
– Значит, он заделал ей ребенка и бросил.
– Нет, – вздохнул Стритер. – Они поженились.
– А потом развелся! Еще и избил напоследок.
– Хуже. Они до сих пор женаты. Трое детей. Гуляют по парку, держась за руки.
– Это, пожалуй, самый дерьмовый рассказ из всех, что я слышал. Паршивее и быть не может. Только если… – Элвид проницательно глянул на Стритера из-под кустистых бровей. – Только если вы сами погрязли в неудачном браке.
– Вовсе нет, – удивленно отозвался Стритер. Такая мысль ему в голову не приходила. – Мы с Джанет любим друг друга. Просто невероятно, как она поддерживает меня в этой истории с раком! Если вселенская гармония действительно существует, то я, как и Том, нашел свою вторую половину. Но…
– Но? – Похоже, Элвид страстно ожидал услышать продолжение.
Стритер невольно стиснул кулаки, так что ногти впились в ладони. Вместо того, чтобы расслабиться, он сжал пальцы еще сильнее, пока не ощутил, как струйки крови защекотали кожу.
– Но он, сволочь, украл ее у меня! – Долгие годы эта мысль терзала его душу, и теперь он с наслаждением выплеснул свой гнев.
– Воистину. А несбывшиеся желания просто так не забываются, не правда ли, мистер Стритер?
Стритер не ответил. Он тяжело дышал, словно только что пробежал стометровку или поучаствовал в уличной драке. На бесцветных щеках выступили яркие пятна.
– Это все? – проворковал Элвид.
– Нет.
– Выкладывайте как есть. Выпустите гной из раны.
– Том – миллионер. Никто бы не подумал, а вот ведь. В конце восьмидесятых – вскоре после наводнения, которое едва не смыло этот городишко, – он основал свой помойный бизнес… а фирму назвал «Вывоз и утилизация отходов города Дерри». Так, видите ли, благозвучнее.
– Гигиеничнее.
– Он явился ко мне и попросил денег. Хотя все в банке понимали, что его бизнес-план ненадежен, я протолкнул решение дать ему кредит. Знаете почему, Элвид?
– Конечно! Он же ваш друг!
– Попробуйте еще раз.
– Вы надеялись, что он прогорит.
– Именно. Он вбухал все свои сбережения в четыре мусоровоза и заложил дом, чтобы выкупить под свалку участок недалеко от железной дороги. Как гангстер из Нью-Джерси – чтобы отмывать грязные доходы, а заодно закапывать трупы. Я считал его идею провальной и с нетерпением ждал одобрения кредита. Он до сих пор любит меня, как брата, и постоянно рассказывает направо и налево, как я, рискуя карьерой, встал на его сторону перед кредитным комитетом. «Дэйв вытащил меня, прямо как в старших классах», – говорит он. Знаете, как ребятишки называют его свалку?
– Теряюсь в догадках.
– Трэшмор, гора мусора! Она просто огромная! Не удивлюсь, если еще и радиоактивная. Сверху покрыта дерном, вокруг стоят знаки «ПРОХОД ЗАПРЕЩЕН», но под милой зеленой травкой наверняка настоящий крысиный Манхэттен! Крысы-то уж точно радиоактивные!
Стритер умолк. Он понимал, что несет чушь, но ему было все равно. Элвид чокнутый, однако – какой сюрприз! – у него самого тоже, оказывается, сдвиг по фазе. По крайней мере, когда речь заходит о старом друге. К тому же…
Устами ракового больного глаголет истина , подумал он.
– Итак, давайте подытожим. – Элвид принялся загибать пальцы, которые снова выглядели короткими, пухлыми и безобидными, как и он сам. – Том Гудхью был симпатичнее вас, даже в детстве. Обладал спортивными талантами, которые вам и не снились. Девушка, крепко сжимавшая гладкие белые бедра на заднем сиденье вашей машины, без колебаний раздвинула их перед Томом. Они поженились и до сих пор любят друг друга. И дети у них на загляденье, я полагаю?
– Здоровые и красивые, – процедил Стритер. – Одна выходит замуж, второй в колледже, третий заканчивает школу. Капитан футбольной команды! Яблоко от яблони…
– Точно. К тому же – в качестве вишенки на торте, – Том богат, а вы вынуждены надрываться за шестьдесят тысяч в год.
– За его кредит мне дали премию, – пробормотал Стритер. – За проявленную дальновидность.
– Но вы-то ждали не премию, а повышения в должности.
– Откуда вы знаете?
– Это сейчас у меня свое дело, но когда-то я был скромным трудягой, – поведал Элвид. – Меня уволили, так что я пустился в свободное плавание и очень этому рад. В общем, я знаю, как оно бывает. Еще что-нибудь? Не стесняйтесь, облегчите душу.
– Он пьет премиальное пиво «Споттед хен»! – выкрикнул Стритер. – Никто в Дерри не пьет это выпендрежное пойло! Только Том Гудхью, Мусорный Король!
– Небось, ездит на спортивной машине? – елейным голосом поддакнул Элвид.
– Нет. Будь так, мы бы с Джанет хоть шутили, будто он компенсирует лошадиными силами недостаток силы мужской. У него долбаный «рейнджровер».
– Думаю, есть еще кое-что, – произнес Элвид. – Снимите груз с сердца, скажите.
– У него нет рака, – еле слышно прошептал Стритер. – Ему пятьдесят один, как и мне, а он здоров, как… конь.
– Вы тоже.
– Что? 
– Все готово, мистер Стритер. Раз уж я исцелил вас от рака, по крайней мере на время, можно теперь называть вас Дэйвом?
– Да вы совсем чокнутый, – не без восхищения произнес Стритер.
– Нет, сэр, я в здравом уме. Заметьте, я сказал: на время . Мы с вами вступили в отношения «попробуй, чтобы купить». Предложение в силе неделю, максимум десять дней. Сходите к врачу. Бьюсь об заклад, он констатирует заметное улучшение состояния вашего здоровья. Но это ненадолго. Если только…
– Если только что?
Элвид с дружеской улыбкой подался вперед. Стритеру снова показалось, что зубов у него чересчур много (и слишком уж они длинные).
– Я прихожу сюда время от времени, – сказал он. – Обычно ближе к вечеру.
– Перед закатом.
– Именно. Как правило, люди меня не замечают, но вы-то заметите, не так ли?
– Если почувствую себя лучше – конечно.
– И вы кое-что мне принесете.
Улыбка Элвида стала шире, и Стритер с ужасом заметил: его зубы не просто длинные, их не просто много. Они острые. 

Когда он пришел домой, Джанет складывала высушенное белье.
– Наконец-то, – сказала она. – Я уже начала волноваться. Хорошо покатался?
– Да. – Стритер оглядел кухню – она смотрелась как-то иначе, будто он уснул и видит сон. Потом он включил свет, и все встало на свои места. Сон – это Элвид и его обещания. Просто псих, сбежавший из дурдома.
Джанет подошла к нему и поцеловала в щеку. От жара сушилки она разрумянилась, похорошела и выглядела куда моложе своих пятидесяти. Стритеру подумалось, что после его смерти Джанет еще поживет. Возможно, у Мэй и Джастина даже появится отчим.
– Хорошо выглядишь, – сказала она. – Слегка порозовел.
– Правда?
– Правда. – Джанет ободряюще улыбнулась, пряча под улыбкой тревогу. – Поговори со мной, пока я сложу белье. Одной скучно.
Стритер отправился за ней в прачечную. Помощь не предлагал: Джанет утверждала, что он даже кухонные полотенца не способен сложить правильно.
– Джастин звонил, – сообщила она. – Они с Карлом в Венеции. Устроились в хостеле. Он сказал, водитель такси отлично говорил по-английски. Похоже, у них все замечательно.
– Здорово.
– Хорошо, что ты не сообщил ему о диагнозе. Ты был прав, а я нет.
– Впервые за годы нашего брака.
Джанет состроила гримаску.
– Джас так ждал этого путешествия. Но когда он вернется, тебе придется признаться. Мэй приедет из Сирспорта на свадьбу Грейси. Как раз подходящий момент. – Грейси – это Грейси Гудхью, старшая дочь Тома и Нормы. Карл, попутчик Джастина, – их средний сын.
– Посмотрим, – отозвался Стритер. В заднем кармане брюк лежал бумажный пакет, но блевать вообще не тянуло. Наоборот, даже хотелось поесть. Впервые за несколько месяцев.
Это ничего не значит. Просто временное улучшение. Вскоре исчезнет без следа. 
– Как мои волосы, – произнес он.
– Что, милый?
– Так, не бери в голову.
– Кстати, раз уж вспомнила про Грейси: Норма звонила. В четверг их очередь звать нас на ужин. Я сказала, что спрошу у тебя, но ты ужасно занят в банке, работаешь допоздна с неблагонадежными ипотеками. Не знаю, захочешь ли ты их видеть.
Джанет говорила спокойным, будничным тоном, но внезапно расплакалась: по ее щекам потекли крупные слезы. За годы брака чувства потускнели, однако в последнее время расцвели заново, совсем как раньше, когда они жили в захудалой квартирке на Кошут-стрит и занимались любовью на ковре в гостиной. Стритер вошел в прачечную, забрал наполовину сложенную рубашку из рук Джанет и обнял ее. Она в ответ крепко прижала его к себе.
– Просто все это очень тяжело и несправедливо, – проговорила жена Стритера. – Но мы справимся. Не знаю как, но обязательно справимся.
– Конечно. И начнем с того, что в четверг пойдем в гости к Тому и Норме, как обычно.
Отстранившись, Джанет взглянула на мужа заплаканными глазами.
– Ты им скажешь?
– Чтобы испортить ужин? Ни за что.
– А ты сможешь поесть и не… – Она приложила два пальца к губам, надула щеки и закатила глаза. Стритер невольно улыбнулся.
– Не знаю, как насчет четверга, но сейчас я бы с удовольствием перекусил, – сказал он. – Пожалуй, соображу-ка я себе гамбургер. Или, может, махнуть в «Макдоналдс»? Привезу тебе молочный коктейль с шоколадом…
– Господи. – Джанет вытерла слезы. – Это чудо.

– Я не стал бы называть это чудом, – сказал доктор Хендерсон Стритеру в среду, – но…
С тех пор как Стритер обсуждал вопросы жизни и смерти под желтым зонтом мистера Элвида, прошло два дня. Завтра должен был состояться еженедельный ужин Стритеров у семейства Гудхью, в их обширном поместье, которое Стритер про себя называл «Дом, который возвел мусорщик». Беседа проходила не в приемной доктора Хендерсона, а в небольшом кабинете амбулатории Дерри. Хендерсон попытался отговорить Стритера от томографии, убеждая, что страховка не покроет процедуру, а результат разочарует. Тем не менее Стритер настоял на своем.
– Что «но», Родди?
– Метастазы рассосались, в легких чисто. Никогда не видел ничего подобного, двое моих коллег, которых я попросил взглянуть на снимки, – тоже. Более того – строго между нами – даже специалист, проводивший МРТ, никогда с таким не сталкивался, а уж он-то всякого навидался. Он предположил, что это просто компьютерный сбой.
– Но я-то себя хорошо чувствую, – сказал Стритер. – Потому и решил сделать исследование. Или в моем организме тоже сбой?
– Тебя тошнит?
– Было пару раз, но мне кажется, это из-за химиотерапии. Кстати, я решил ее отменить.
Родди Хендерсон нахмурился.
– Неразумно.
– Неразумно было ее начинать, дружище. Ты сказал: «Прости, Дэйв, шанс, что ты окочуришься до Дня святого Валентина, почти стопроцентный, так что давай испоганим жалкие остатки твоей жизни, накачав тебя отравой. Если я вколю тебе стоки со свалки Тома Гудхью, вряд ли будет хуже, чем после химии». А я, как дурак, согласился.
– Химия – последний шанс для таких, как… – с оскорбленным видом возразил Хендерсон.
– Хватит заливать, – добродушно отозвался Стритер и вдохнул полной грудью. Хорошо-то как.  – При агрессивной форме рака химию проводят не ради пациента. Перед смертью он вынужден терпеть адские муки, чтобы потом, когда он помрет, врачи и родственники могли обняться у гроба и заявить: «Мы сделали все возможное».
– Жестко сказано, – произнес Хендерсон. – Но ты понимаешь, что может быть рецидив?
– Скажи это метастазам. Которых больше нет.
Еще раз взглянув на снимки потаенных глубин Стритера, по-прежнему мелькающих на слайд-шоу, Хендерсон вздохнул. Даже Стритер понимал, что там все чисто, но врач, кажется, остался недоволен.
– Не переживай, Родди, – ласково сказал он, как говорил Мэй или Джастину, когда у них терялась или ломалась любимая игрушка. – Дерьмо случается; чудеса тоже порой случаются. Я читал об этом в «Ридерз дайджест».
– По моему опыту, в кабинете МРТ чудес еще не случалось. – Хендерсон постучал ручкой по медицинской карте Стритера, значительно распухшей за три месяца.
– Все бывает в первый раз, – заметил Стритер.

Вечер четверга в Дерри, летние сумерки. Красные ленивые лучи уходящего солнца заливают три акра тщательно ухоженной и обильно политой земли, которую Том Гудхью имел наглость называть задворками. Стритер удобно устроился в шезлонге, слушая звон тарелок и смех Джанет с Нормой, загружающих посудомоечную машину.
Задворки? Фанаты «Телемагазина» так представляют себе рай. 
Здесь был даже фонтан с мраморной статуей. Стритера почему-то особенно бесил именно этот голозадый херувим – разумеется, писающий, как же иначе. Идея, несомненно, принадлежала Норме – в колледже она изучала гуманитарные науки и мнила себя знатоком классического искусства, – но все же смотреть на этого купающегося в закатных лучах мраморного младенца, знать, что тот появился здесь исключительно благодаря мусорным доходам Тома…
Помянешь дьявола (или Элвида , подумал Стритер), он и появится. А вот и Мусорный Король собственной персоной, прихвативший за горлышки две запотевшие бутылки премиального пива «Споттед хен». Высокий и стройный, в рубашке с расстегнутым воротом и потертых джинсах, Том Гудхью будто сошел с рекламы в гламурном журнале. Стритер даже представил слоган: Живи полной жизнью, пей «Споттед хен» .
– Решил, ты не откажешься еще от одной, раз за рулем твоя замечательная жена.
– Спасибо. – Стритер поднес бутылку к губам, сделал глоток. Пиво, конечно, выпендрежное, но хорошее.
Гудхью сел. Его младший сын, футболист Джейкоб, принес блюдо с сыром и крекерами. Парень был такой же красивый и широкоплечий, как Том в его годы. Наверное, девчонки-чирлидерши на него так и вешаются,  подумал Стритер. Только успевай отбиваться .
– Мама сказала, что это вам понравится, – сообщил отпрыск Тома.
– Спасибо, Джейк. Уходишь?
– Ненадолго. Покидаю фрисби с ребятами на пустыре, пока не стемнеет, потом сяду за уроки.
– На ту сторону не ходите, там полно ядовитого плюща.
– Мы знаем. Пару лет назад Денни обжегся, да так, что его мама приняла ожоги за рак.
– Ого! – сказал Стритер.
– На обратном пути будь осторожен, сынок. Не лихачь.
– Ладно. – Паренек обнял отца за плечи и без малейшего смущения поцеловал в щеку. Стритеру стало горько. Тому Гудхью досталось не только отменное здоровье, роскошная жена и дурацкий писающий херувим, у него еще и красивый восемнадцатилетний сын, которому не стыдно поцеловать отца на прощание, прежде чем уйти гулять с друзьями.
– Славный парень, – с любовью заметил Гудхью, глядя Джейкобу вслед. – Много занимается, хорошо учится, в отличие от своего папаши. Мне повезло, ты всегда меня выручал.
– Нам обоим повезло. – Стритер с улыбкой положил на крекер кусочек сыра бри и бросил в рот.
– Рад, что у тебя хороший аппетит, дружище, – сказал Гудхью. – Мы с Нормой уж начали беспокоиться, все ли с тобой в порядке.
– Лучше не бывает, – ответил Стритер и сделал еще глоток вкусного (и, несомненно, дорогого) пива. – Что-то волосы начали редеть. Джанет говорит, так я выгляжу стройнее.
– Вот уж о чем дамам волноваться не стоит. – Гудхью провел ладонью по своей шевелюре, столь же густой и блестящей, как в восемнадцать лет. Ни одного седого волоска. Джанет Стритер в хорошие дни выглядела на сорок, но в алом свете заходящего солнца Мусорный Король смотрелся на все тридцать пять. Он не курил, не злоупотреблял спиртным и занимался в спортзале, который вел дела с банком Стритера, однако сам Стритер не мог позволить себе абонемент. Средний сын Тома, Карл, сейчас ездил по Европе с Джастином Стритером, и оба развлекались там на деньги Карла Гудхью. То есть на деньги Тома Гудхью.
О всеимущий, имя тебе Гудхью , подумал Стритер и улыбнулся старому другу.
Старый друг улыбнулся в ответ и легонько стукнул горлышком своей бутылки о горлышко бутылки Стритера.
– Жизнь хороша, верно?
– Да, хороша, – согласился Стритер. – Долгие дни, приятные ночи .
– Откуда это? – приподнял брови Гудхью.
– Просто в голову пришло. Но ведь так оно и есть.
– Своими приятными ночами я обязан тебе. Знаешь, дружище, мне тут подумалось, я всей жизнью тебе обязан. – Гудхью обвел рукой свои необозримые задворки. – Лучшей ее частью.
– С чего бы? Ты же сам всего добился.
– Сказать правду? – Гудхью доверительно понизил голос. – Я всего добился благодаря женщине. В Библии сказано: «Кто найдет хорошую жену? Цена ее выше рубинов» . Как-то так. Это ведь ты нас познакомил, помнишь?
Стритеру нестерпимо захотелось разбить бутылку о каменные плиты и воткнуть зазубренное, еще дымящееся горлышко старому приятелю в глаз. Однако на его губах вновь заиграла улыбка, он глотнул пива и встал.
– Схожу навещу удобства.
– Пиво не купишь – его можно лишь позаимствовать, – заметил Гудхью и тут же расхохотался, будто сам только что придумал.
– Воистину так, – отозвался Стритер. – Я быстро.
– Ты действительно стал лучше выглядеть, – сказал Гудхью ему вслед.
– Спасибо, дружище.

Закрыв дверь туалета, Стритер нажал кнопку замка, включил свет и – впервые в жизни – залез в чужую аптечку. Первое, что бросилось в глаза – и это чрезвычайно его ободрило, – флакон мужского шампуня. А рядом – пузырьки с таблетками.
Люди, хранящие лекарства в гостевом туалете, сами напрашиваются на неприятности.  Ничего интересного в аптечке не обнаружилось: у Нормы – лекарства от астмы, у Тома – атенолол, таблетки от давления и какой-то крем для кожи.
Пузырек с атенололом оказался наполовину пуст. Стритер взял одну таблетку, спрятал в кармане джинсов и нажал на кнопку смыва. Из туалета он выходил с ощущением, будто только что тайком пересек границу чужой страны.

Следующий вечер выдался пасмурным, но Джордж Элвид по-прежнему сидел на обочине дороги под желтым зонтом и смотрел «Инсайд эдишн». Главной темой была Уитни Хьюстон, подозрительно похудевшая вскоре после подписания крупного контракта со студией звукозаписи. Элвид убавил звук пухлыми пальцами и приветствовал Стритера радостной улыбкой.
– Как самочувствие, Дэйв?
– Лучше.
– Точно?
– Точно.
– Тошнит?
– Сегодня нет.
– Как аппетит?
– Отменный.
– Держу пари, ты уже сходил на обследование.
– Откуда вы знаете?
– А чего еще ожидать от преуспевающего банковского служащего? Так ты принес мне что-нибудь?
На мгновение Стритеру захотелось уйти. Засунув руку в карман легкой куртки (вечер выдался прохладным для августа, к тому же он пока еще не набрал вес), он вытащил сложенную салфетку и, поколебавшись, передал Элвиду. Тот развернул ее.
– А-а, атенолол. – Элвид бросил таблетку в рот и проглотил.
Стритер вытаращил глаза.
– Не надо удивляться. Будь у тебя такая нервная работа, как у меня, ты бы тоже принимал лекарства от давления. И от изжоги. Лучше тебе и не знать.
– И что теперь? – спросил Стритер. Даже в куртке его пробрал озноб.
– Теперь? – удивленно протянул Элвид. – Наслаждайся жизнью. Впереди пятнадцать лет. Может, двадцать или даже двадцать пять.
– А счастье?
Элвид лукаво взглянул на него, но Стритер почувствовал в его взгляде холод. И возраст. Внезапно ему стало ясно, что Джордж Элвид занимается своим бизнесом уже очень, очень давно, невзирая на изжогу.
– Если хочешь счастья, все зависит от тебя, Дэйв. И от твоих родных: Джанет, Мэй и Джастина.
Стритер не помнил, чтобы называл Элвиду их имена.
– От детей даже в большей степени. Говорят, дети – залог успеха родителей, но мне думается, именно родители становятся заложниками собственных детей. Если ребенок, например, попадет в аварию… или тяжело заболеет…
– Вы имеете в виду…
– Нет-нет, я вовсе не собираюсь читать мораль. Я бизнесмен, а не персонаж из книги «Дьявол и Дэниел Уэбстер». Просто хочу сказать, что счастье в твоих руках и руках твоих близких. А если думаешь, будто я заявлюсь через пару десятков лет, чтобы заграбастать твою бессмертную душу, то глубоко ошибаешься. Человеческие души – ненадежный товар.
Он говорит, как лиса, которая после множества бесплодных попыток наконец убедилась, что до винограда ей не добраться, подумал Стритер, однако решил придержать свое мнение при себе. Дело сделано, пора поскорее валить отсюда. Тем не менее, он медлил. Ему не давал покоя один вопрос, который, хочешь не хочешь, задать придется. Потому что ничто не бывает бесплатным. Стритер большую часть жизни проработал в банке и издалека мог распознать выгодную сделку. Или учуять: слабый, неприятный душок вроде запаха авиационного керосина.
Простыми словами, если хочешь избавиться от дерьма, наложи под дверь соседу. 
Но ведь украсть таблетку от давления не означает наложить под дверь. Не так ли?
Тем временем Элвид принялся складывать зонт, а когда сложил, Стритер с удивлением и разочарованием увидел, что тот вовсе не желтый, а серый, как небо. Лето почти закончилось.
– Большинство моих клиентов полностью удовлетворены и совершенно счастливы. Ты это хотел услышать?
И да… и нет.
– Чувствую, у тебя есть более важный вопрос, – сказал Элвид. – Если тебе нужен ответ, спрашивай, не ходи вокруг да около. Скоро дождь, а я не хочу промокнуть. Только бронхита в моем возрасте не хватало.
– Где ваша машина?
– Ты об этом хотел спросить? – ухмыльнулся Элвид. Его щеки оказались скорее впалыми, а вовсе не пухлыми, в уголках глаз пряталась неприятная – можно сказать, злокачественная – чернота. Он напоминал самого несмешного в мире клоуна, наполовину смывшего грим.
– У вас зубы острые, – глупо произнес Стритер.
– Ваш вопрос, мистер Стритер! 
– Том Гудхью заболеет раком?
Элвид на секунду замер с открытым ртом, затем захихикал – хрипло, мелко, скрипуче, как сломанная губная гармошка.
– Нет, Дэйв, – ответил он. – У Тома Гудхью рака не будет.
– Что тогда? Что?
Элвид взглянул на Стритера с таким презрением, что тот весь обмяк, словно кости ему разъело кислотой.
– Какая разница? Ты же его ненавидишь.
– Но…
– Смотри. Жди. Наслаждайся. И возьми вот это. – Элвид вручил Стритеру визитку. На ней была надпись: «ВСЕКОНФЕССИОНАЛЬНЫЙ ДЕТСКИЙ ФОНД» и адрес банка на Каймановых островах. – Налоговая гавань, – пояснил он. – Перешлешь туда мои пятнадцать процентов. Если надуешь – я об этом узнаю, и тогда горе тебе.
– А если жена спросит?
– У твоей жены собственная чековая книжка. Кроме того, она не лезет в денежные дела и полностью тебе доверяет. Я прав?
– Ну… – Стритер без удивления отметил, что дождевые капли, попадая на руки Элвида, тут же испаряются. – Да.
– Кто бы сомневался. Итак, мы заключили договор. А теперь ступай к жене. Уверен, она встретит тебя с распростертыми объятиями. Затащи ее в постель, засунь ей как следует и представь, что она – жена твоего лучшего друга. Ты ее не заслуживаешь, но тебе повезло.
– А если я захочу все отменить? – прошептал Стритер.
Элвид одарил его ледяной улыбкой, продемонстрировав два ряда людоедских зубов.
– Не получится.
Это было в августе 2001 года, меньше чем за месяц до падения башен-близнецов.

В декабре (а именно в тот самый день, когда Вайнону Райдер задержали за кражу в магазине) доктор Родерик Хендерсон объявил, что Стритер полностью исцелился от рака, и это подлинное чудо современной эпохи.
– Не могу объяснить, как так вышло, – сказал Хендерсон.
Стритер мог, но держал язык за зубами.
Их беседа проходила в приемной Хендерсона. А тем временем в амбулатории Дерри, в том самом кабинете, в котором Стритер некогда разглядывал первые снимки своего чудесным образом исцеленного организма, Норма Гудхью, сидя на том же самом стуле, изучала гораздо менее приятные снимки и в оцепенении слушала доктора, который объяснял ей – максимально деликатно, – что опухоль в ее левой груди – раковая, метастазы затронули лимфатические железы.
– Положение тяжелое, но не безнадежное. – Врач с улыбкой похлопал Норму по холодной руке. – Нужно немедленно начать химиотерапию.

В июне следующего года Стритер наконец получил повышение. Мэй Стритер поступила в аспирантуру Высшей школы журналистики Колумбийского университета. Чтобы отпраздновать это событие, Стритер с женой отправились в долгожданный отпуск на Гавайи. Они часто занимались любовью. В последний день их пребывания на Мауи позвонил Том Гудхью. Связь была плохая, но главное уяснить удалось: Норма Гудхью умерла.
– Мы приедем тебя поддержать, – пообещал Стритер.
Когда он сообщил новости Джанет, та рухнула на кровать и закрыла лицо руками. Стритер улегся рядом, прижал ее к себе. Все равно мы уже возвращаемся домой , подумал он. Хотя ему было жаль Норму (и чуть-чуть жаль Тома), в голову так и лезла поганая мыслишка: они удачно избежали ежегодного нашествия насекомых – в это время в Дерри просто невыносимо.
В декабре Стритер отправил чек на сумму более пятнадцати тысяч долларов во Внеконфессиональный детский фонд. И получил налоговый вычет на благотворительность.

В 2003 году Джастин Стритер попал в список лучших студентов Университета Брауна, а еще – просто ради развлечения – придумал видеоигру «Выгуляй Фидо». Смысл игры – довести собаку от торгового центра до дома, избежав агрессивных водителей, падающих предметов, а также своры безумных старушек, именующих себя Бабки-Собакоубийцы. Стритеру это казалось пустой забавой (даже сам Джастин утверждал, что игра задумывалась как шутка), однако компания «Геймс инкорпорейтед» заплатила их любимому сыну, красавчику с отменным чувством юмора, семьсот пятьдесят тысяч долларов за права. Плюс ежегодные отчисления. Джас купил каждому из родителей по кроссоверу «тойота-хайлендер» – розовый маме, синий папе. Джанет плакала и называла его неразумным, бестолковым, расточительным, чудесным парнем. Стритер сходил с ним в бар «У Рокси» и угостил премиальным «Споттед хеном».
В октябре сосед Карла Гудхью по общежитию в Эмерсоне, вернувшись с занятий, обнаружил того лежащим на кухонном полу. На сковородке еще дымился сэндвич с сыром. Несмотря на юный возраст – всего-то двадцать два года! – у Карла случился инфаркт. Врачи констатировали ранее не выявленный врожденный порок сердца – кажется, слишком тонкая стенка предсердия. Карл не умер – его товарищ умел делать искусственное дыхание. Тем не менее, из-за перенесенной кислородной недостаточности красивый, веселый, физически развитый юноша, еще недавно разъезжавший с Джастином Стритером по Европе, превратился в собственную бледную тень. У него случалось недержание, он мог потеряться в паре кварталов от дома (бедняге пришлось переехать к отцу, еще не оправившемуся от потери жены), а речь стала настолько невнятной, что ее мог разобрать лишь Том. Гудхью нанял для сына медбрата. Тот занимался с Карлом лечебной физкультурой и следил, чтобы он вовремя переодевал штаны. Раз в две недели они выезжали «в город» – как правило, в кафе-мороженое, где Карл неизменно получал фисташковый рожок и размазывал мороженое по лицу, а медбрат терпеливо вытирал его влажными салфетками.
Джанет перестала ездить вместе со Стритером на ужины к Тому.
– Это невыносимо, – призналась она. – Дело даже не в том, что Карл весь трясется и мочится в штаны. Он так смотрит, будто помнит, каким был раньше, и никак не может уразуметь, что же с ним приключилось. И… не знаю… у него в лице такая надежда, что мне кажется, будто жизнь – просто шутка.
Стритер понимал, о чем она, и часто думал об этом во время ужинов со старым другом (после смерти Нормы Том стал заказывать еду навынос). Ему нравилось смотреть, как Гудхью кормит своего увечного сына, и наблюдать выражение надежды на лице Карла. Тот будто пытался сказать: «Все это мне снится, я скоро проснусь». Джанет права, жизнь – просто шутка. Хорошая шутка.
Если вдуматься.

* * *

В 2004 году Мэй Стритер устроилась в «Бостон глоуб» и провозгласила себя самой счастливой девушкой Соединенных Штатов. Джастин Стритер придумал игру «Рок-звезда», ставшую бестселлером; ее удалось сместить с первой позиции только безусловному суперхиту «Гитар хиро». К тому времени Джастин успел написать программу для сочинения музыки. Стритера повысили до управляющего филиалом; поговаривали, что его прочат на должность регионального менеджера. Он свозил Джанет в Канкун, где они замечательно провели время. Она стала звать его «мой зайка».
Бухгалтер фирмы «Вывоз и утилизация Гудхью» присвоил два миллиона долларов и скрылся в неизвестном направлении. После проверки выяснилось, что компания на грани банкротства: похоже, негодяй постоянно подворовывал по мелочи.
По мелочи ? – подумал Стритер, прочитав заметку в «Дерри ньюс». Скорее уж греб деньги лопатой .
Теперь Том выглядел не на тридцать пять, а на все шестьдесят. И он сам это сознавал, потому что перестал красить волосы. Стритер с удовлетворением отметил, что под слоем краски они не седые, а безжизненно-серые, под цвет зонта Элвида. Как у стариков, кормящих голубей в парке. И у неудачников.

В 2005 году футболист Джейкоб, поступивший на работу в умирающую компанию отца вместо колледжа (хотя легко мог получить спортивную стипендию), женился на жизнерадостной миниатюрной брюнетке по имени Кэмми Доррингтон. Стритер с женой сошлись во мнении, что церемония бракосочетания прошла великолепно, несмотря на то что Карл Гудхью всю дорогу хрипел и булькал, а Грейси, старшая дочь Тома, входя в церковь, наступила на подол собственного платья, упала и сломала ногу в двух местах. До этого происшествия Том Гудхью выглядел почти как в былые годы – другими словами, счастливым. Стритер не возражал, чтобы приятель немного порадовался. Наверное, даже в аду грешникам изредка полагается глоток воды, дабы впоследствии они могли сполна испытать муки неутолимой жажды.
Молодожены уехали в Белиз. Готов поспорить, там все время льет как из ведра , подумал Стритер. Дождя не случилось, зато Джейкоб большую часть времени провел в местной больнице, страдая от жестокого гастроэнтерита и испражняясь на бумажные пеленки. До болезни он использовал только бутилированную воду, но однажды расслабился и после чистки зубов прополоскал рот водой из-под крана. «Сам, черт возьми, виноват», – сказал он.
Больше восьми сотен американских солдат погибли в Ираке. Не повезло им.
У Тома Гудхью началась подагра. Он захромал и стал ходить с тростью.
В том году чек для Внеконфессионального детского фонда оказался весьма внушительным, но Стритер не расстроился. Отдавать гораздо приятнее, чем получать. Так говорили все великие.

В 2006 году дочь Тома Грейси заболела периодонтитом и в результате потеряла все зубы и обоняние. Вскоре после этого, на очередном ужине (на котором присутствовали только Стритер и Гудхью; медбрат повез Карла «в город»), Том разрыдался. Он отказался от премиального пива в пользу джина и сильно напился. «Не понимаю, что со мной происходит! – всхлипывал он. – Я чувствую себя как… долбаный страдалец Иов! »
По-дружески обняв приятеля, Стритер попытался его утешить. Рано или поздно тучи рассеются, сказал он.
– Что-то эти чертовы тучи не рассеиваются! – плакал Гудхью, в отчаянии колотя Стритера кулаком по спине. Стритер не возражал: силы у старого друга уже не те.
Чарли Шин, Тори Спеллинг и Дэвид Хассельхофф развелись, а Дэвид и Джанет Стритер отметили тридцатилетний юбилей совместной жизни. По этому поводу устроили праздник. Когда стемнело, Стритер с женой вышли на улицу. Небо озарил красочный фейерверк. Все аплодировали, кроме Карла Гудхью. Он пытался, но руки не слушались. В конце концов бывший студент Эмерсона сдался и радостно заухал, указывая пальцем в небо.

В 2007 году Кифер Сазерленд попал в тюрьму за вождение в нетрезвом виде (уже не в первый раз), а Энди Дикерсон, муж Грейси Гудхью, погиб в дорожной аварии. Он возвращался домой с работы, когда на встречку вылетел пьяный водитель. Хорошая новость – это был не Кифер Сазерленд. Плохая – Грейси Дикерсон на пятом месяце беременности оказалась без денег. В тот год ее муж из экономии не стал продлевать страховку. Пришлось ей переехать к отцу и брату Карлу.
– С таким везением ребенок родится инвалидом, – сказал как-то вечером Стритер после секса с женой.
– Молчи! – возмущенно воскликнула Джанет.
– Если скажешь вслух, не сбудется, – объяснил Стритер, и вскоре оба зайки уже крепко спали в объятиях друг друга.
В том году сумма отчислений в Детский фонд составила тридцать тысяч долларов. Стритер, не моргнув, подписал чек.

Ребенок Грейси появился на свет в разгар февральской бури 2008 года. Хорошая новость – инвалидом он не был. Плохая – малыш родился мертвым. Злосчастный наследственный порок сердца. Грейси – беззубая, потерявшая обоняние вдова – погрузилась в глубокую депрессию. Значит, она в здравом рассудке, решил Стритер. Если бы она напевала «Не парься, будь счастлив», он бы посоветовал Тому убрать подальше острые предметы.
Самолет, на борту которого находились два музыканта из рок-группы «Блинк‐182», потерпел крушение. Плохая новость – четверо человек погибли. Хорошая – рокеры чудом выжили… правда, один из них вскоре скончался.
– Я прогневил Бога, – заявил Том на одном из ужинов (теперь друзья называли их «холостяцкими вечеринками»). Стритер принес спагетти из итальянского ресторана и с аппетитом умял свою порцию. Том к своей едва прикоснулся. В другой комнате Грейси и Карл смотрели шоу «Американский идол»: Грейси молча, бывший студент с хрипом и бульканьем. – Не знаю чем, но точно прогневил.
– Не говори так, это неправда.
– Откуда тебе знать?
– Знаю, – с жаром ответил Стритер. – Не мели ерунды.
– Ну, как скажешь, дружище. – По небритым щекам Тома покатились слезы. Одна слезинка повисла на подбородке и плюхнулась в недоеденные макароны. – Благодарю Бога за Джейкоба. У него все в порядке. Работает на телевидении в Бостоне, его жена – бухгалтер в больнице имени Бригама. Они изредка встречаются с Мэй.
– Здорово, – сердечно заметил Стритер, втайне надеясь, что Джейк не замарает его дочь своей дурной кармой.
– А ты по-прежнему меня навещаешь. Я понимаю, почему Джанет перестала приходить, и не держу на нее зла, но… я каждый раз жду наших посиделок. Они напоминают о старых временах.
Да,  подумал Стритер, тогда ты имел все, что можно пожелать, а у меня был рак .
– Я с тобой. – Он похлопал Гудхью по дрожащей руке. – Мы же друзья до гроба.

Две тысячи восьмой, что за год! Уму непостижимо! Китай провел Олимпиаду! Крис Браун и Рианна начали встречаться! Лопались банки! Фондовый рынок трещал по швам! А в ноябре агентство по охране окружающей среды закрыло Гору Трэшмор, последний источник дохода Тома Гудхью. Государство объявило о намерении подать иск в связи с загрязнением грунтовых вод и незаконным сбросом медицинских отходов. В «Дерри ньюс» намекнули, что, возможно, не обойдется без уголовного дела.
По вечерам Стритер часто ездил по продолжению Харрис-авеню, высматривая желтый зонт. Никаких новых сделок, просто потрепаться за жизнь. Однако ни зонта, ни его владельца он так больше и не увидел. Стритер был разочарован, но не удивлен. Ушлые дельцы, подобно акулам, вечно в движении, иначе смерть.
Он выписал чек и отправил его в банк на Каймановы острова.

В 2009 году Крис Браун от души поколотил свою «зайку номер один» после вручения премии «Грэмми», а несколько недель спустя Джейкоб Гудхью, бывший футболист, так же, от души, поколотил свою бойкую женушку Кэмми, после того как та нашла у него в кармане некий предмет женского нижнего белья и полграмма кокаина. Лежа на полу, Кэмми в слезах обозвала его сукиным сыном. За это Джейкоб пырнул ее в живот вилкой для мяса. Потом, опомнившись, набрал 911, но дело было сделано: он проткнул ей желудок в двух местах. Полиции он заявил, что ничего не помнит: дескать, затмение нашло.
Назначенный судом адвокат оказался не слишком смекалистым и не смог снизить сумму залога. Джейк обратился к отцу, но тот едва наскребал денег на коммунальные счета, так что о дорогом адвокате, способном замять дело, и речи не могло быть. Гудхью позвонил Стритеру. Не успел он произнести и десяти слов из мучительно заученного монолога, как старый друг заверил его: «Не волнуйся». Стритер помнил, как Джейкоб непринужденно чмокнул отца в щеку. Оплачивая счет адвоката, он не преминул поинтересоваться душевным состоянием его подзащитного. Адвокат сообщил, что Джейкоб раздавлен чувством вины и находится в депрессии. Он добавил, что молодой человек, вероятно, получит лет пять, а через два года освободится условно-досрочно.
Когда выйдет, вернется домой , подумал Стритер. Будет смотреть «Американского идола» с Грейси и Карлом, если это шоу еще будут показывать. Да куда оно денется .
– У меня есть страховка, – сказал однажды вечером Том Гудхью. Он сильно похудел, одежда болталась мешком, взгляд потух. Его мучил псориаз, поэтому он беспрестанно чесался, оставляя на бледной коже длинные красные полосы. – Я бы покончил с собой, если бы знал, что удастся выдать это за несчастный случай.
– Не желаю ничего слышать, – заявил Стритер. – Все наладится.
В июне Майкл Джексон сыграл в ящик. В августе его примеру последовал Карл Гудхью, подавившись куском яблока. Медбрат мог бы применить прием Геймлиха, чтобы спасти парня, но тот был уволен шестнадцать месяцев назад из-за нехватки денег. Грейси слышала хрип брата, но решила, что тот «по обыкновению просто бредит». Хорошая новость – у Карла была страховка. Ее как раз хватило на похороны.
После похорон (Том Гудхью всю дорогу плакал, тяжело опираясь на плечо старого друга), Стритер в благородном порыве отыскал адрес студии Кифера Сазерленда и послал ему экземпляр книги «Анонимные алкоголики». Скорее всего она сразу отправилась в мусорную корзину (вместе с другими экземплярами от фанатов), но как знать. В жизни всегда есть место чуду.

В начале сентября 2009 года, по-летнему жарким вечером, Стритер и Джанет ехали по дороге, проходившей позади аэропорта Дерри. На посыпанной гравием обочине никого не было. Стритер припарковал свой красивый синий «хайлендер» и обнял жену, которую любил еще сильнее и беззаветнее, чем прежде. Красный шар солнца клонился к закату.
Стритер повернулся к Джанет и увидел, что та плачет. Он приподнял ее лицо за подбородок и поцелуями осушил слезы на ее щеках. Она улыбнулась.
– Что с тобой, милая?
– Подумала о Гудхью. Никогда не видела, чтобы людям так не везло. Да не просто не везло. – Она хихикнула. – Чертовски не везло.
– Я тоже, – отозвался он. – Но такое случается сплошь и рядом. Например, одна из женщин, убитых во время терактов в Мумбаи, была беременна. Ее двухлетний ребенок чудом выжил. А…
Джанет приложила палец к его губам.
– Хватит, достаточно. Жизнь несправедлива.
– Жизнь справедлива! – с жаром возразил Стритер. В свете закатного солнца он выглядел здоровым и румяным. – Взгляни на меня. Помнишь, было время, когда мы не верили, что я доживу до две тысячи девятого года.
– Да, но…
– А наш брак? По-прежнему крепок, как дуб. Я ведь прав?
Джанет покачала головой. Конечно, он прав.
– Ты начала сотрудничать с «Дерри ньюс», Мэй делает карьеру в «Глоуб», а наш сын в двадцать пять лет – медиамагнат.
Джанет снова заулыбалась. Стритер просиял. Он не выносил, когда она грустила.
– Жизнь справедлива. Все мы проводим девять месяцев в утробе, а затем судьба бросает кости. Кому-то выпадает семерка, кому-то двойка. Так уж заведено.
Джанет обняла его.
– Люблю тебя, милый. Ты никогда не унываешь.
Стритер скромно пожал плечами.
– Закон больших чисел благоприятствует оптимистам, это тебе любой банкир скажет. В конце концов все налаживается.
В сгущающейся синеве над аэрпортом зажглась Венера.
– Загадывай желание! – скомандовал Стритер.
Джанет засмеялась и покачала головой.
– Чего мне желать? У меня все есть.
– У меня тоже, – ответил Стритер и, не сводя глаз с Венеры, загадал желание.

Счастливый брак

1 

Спустя несколько дней после находки в гараже Дарси вдруг с удивлением подумала, что никто и никогда не задает вопросы про брак. При встрече люди интересуются чем угодно – прошедшими выходными, поездкой во Флориду, здоровьем, детьми и даже тем, доволен ли собеседник жизнью вообще, а вот про брак никто и никогда не спрашивает.
Но если бы кто-то задал ей вопрос о ее семейной жизни до того вечера, она бы наверняка ответила, что счастлива в браке и с этим все в порядке.
Дарселлен Мэдсен – такое имя могли выбрать только родители, чрезмерно увлеченные специально купленной книгой детских имен, – родилась в год, когда Джон Кеннеди стал президентом. Она выросла во Фрипорте, штат Мэн, который тогда еще был городом, а не пристройкой к первому в Америке гипермаркету «Л. Л. Бин» и полудюжине других торговых монстров, именуемых сток-центрами, как будто это не магазины, а какие-то канализационные коллекторы. Там же Дарси окончила сначала школу, а потом и бизнес-колледж Аддисон. Став дипломированной секретаршей, она поступила на работу к Джо Рэнсому и уволилась в 1984 году, когда его компания стала крупнейшим агентством по продаже «шевроле» в Портленде. Дарси была самой обыкновенной девушкой, но с помощью нескольких чуть более искушенных подруг освоила хитрости макияжа, что позволило ей стать привлекательной на работе и эффектной, когда в выходные они выбирались в заведения с живой музыкой, например «Маяк» или «Мексиканец Майк», чтобы выпить по коктейлю и развлечься.
В 1982 году Джо Рэнсом, попав в довольно щекотливую ситуацию с уплатой налогов, нанял портлендскую бухгалтерскую фирму, чтобы – как он выразился при разговоре с одним из старших менеджеров, который Дарси случайно подслушала, – «решить проблему, о которой все только мечтают». На помощь прибыли двое с дипломатами: один постарше, а другой помоложе. Оба в очках и консервативных костюмах, у обоих аккуратно подстриженные волосы зачесаны набок, что напомнило Дарси снимки из материнского альбома выпускного класса 1954 года, где на обложке из искусственной кожи изображен парень из группы поддержки школьной команды, держащий мегафон.
Молодого бухгалтера звали Боб Андерсон. Они разговорились на второй день, и она спросила, есть ли у него хобби. Боб ответил, что да и это хобби – нумизматика.
Он начал ей объяснять, что это такое, но она не дала ему договорить.
– Я знаю. Мой отец собирает десятицентовики с бюстом богини Свободы и пятицентовики с изображением индейца. Он говорит, что питает к ним особую слабость. А у вас есть такая слабость, мистер Андерсон?
У него она действительно была: «пшеничные центы», те, что с двумя колосками пшеницы на реверсе. Он мечтал, что когда-нибудь ему попадется экземпляр чеканки 1955 года, который…
Но Дарси знала и это: партия была отчеканена с дефектом – получилась «двойная плашка», отчего дата выглядела удвоенной, зато нумизматическая ценность таких монет была очевидна.
Молодой мистер Андерсон восхитился ее познаниями, восторженно покачав головой с густыми, тщательно расчесанными каштановыми волосами. Они явно нашли общий язык и вместе перекусили в обеденный перерыв, устроившись на залитой солнцем лавочке за автосалоном. Боб ел сандвич с тунцом, а Дарси – греческий салат в пластиковом контейнере. Он попросил ее сходить вместе с ним в субботу на ярмарку выходного дня в Касл-Рок, объяснив, что снял новую квартиру и теперь подыскивает подходящее кресло. И еще он купил бы телевизор, если удастся найти приличный и недорого. «Приличный и недорого» стало фразой, которая на долгие годы определила их вполне комфортную стратегию совместных приобретений.
Боб был таким же обыкновенным и ничем не примечательным внешне, как и Дарси – на улице таких людей просто не замечаешь, – но никогда не прибегал к каким-либо средствам, чтобы выглядеть лучше. Однако в тот памятный день на лавочке он, приглашая ее, вдруг покраснел, отчего лицо оживилось и даже стало привлекательным.
– И никаких поисков монет? – шутливо уточнила она.
Он улыбнулся, продемонстрировав ровные, белые и ухоженные зубы. Ей никогда не приходило в голову, что мысль о его зубах может когда-нибудь заставить ее содрогнуться, но разве это удивительно?
– Если попадется хороший набор монет, я, конечно, не пройду мимо, – ответил он.
– Особенно с «пшеничными центами»? – уточнила она в том же тоне.
– Особенно с ними, – подтвердил он. – Так ты составишь мне компанию, Дарси?
Она согласилась.
В их первую брачную ночь она испытала оргазм. И потом время от времени его испытывала. Не каждый раз, но достаточно часто, чтобы чувствовать себя удовлетворенной и считать, что все нормально.
В 1986 году Боб получил повышение. Кроме того – по совету и не без помощи Дарси, – он открыл небольшую фирму, доставлявшую почтой найденные по каталогам коллекционные монеты. Дело оказалось прибыльным, и в 1990 году он расширил ассортимент, добавив к нему карточки с бейсбольными игроками и афиши старых фильмов. У него не было собственных запасов плакатов и афиш, но, получив заказ, он практически всегда мог его выполнить. Обычно этим занималась Дарси, используя для связи с коллекционерами по всей стране разбухший вращающийся каталог с карточками контактной информации, казавшийся очень удобным до появления компьютеров. Этот бизнес так и не вырос до размеров, которые бы позволили полностью переключиться только на него. Но такое положение вещей вполне устраивало супругов. Впрочем, подобное единодушие они проявили и при покупке дома в Паунале, и в вопросе рождения детей, когда пришло время завести их. Они обычно соглашались друг с другом, но если мнения расходились, всегда приходили к компромиссу. Их система ценностей совпадала.
Как твой брак? 
Брак Дарси был удачным. Можно сказать, счастливым. В 1986 году родился Донни. Перед родами она ушла с работы и больше уже никогда не работала, если не считать помощи мужу по делам их фирмы. В 1988 году родилась Петра. К тому времени густые каштановые волосы Боба Андерсона начали редеть на макушке, а в 2002-м, когда Дарси окончательно отказалась от вращающегося каталога с карточками и перешла на «Макинтош», у мужа была большая блестящая лысина. Он всячески пытался ее скрыть, экспериментируя с укладкой оставшихся волос, но, по ее мнению, делал себе только хуже. Дважды он пытался вернуть волосы какими-то чудодейственными целебными снадобьями, которые рекламировали жуликоватые ведущие на ночном кабельном канале – по достижении зрелого возраста Боб Андерсон стал настоящим полуночником, – что не могло не вызывать раздражения у Дарси. Боб не посвятил ее в свой секрет, но у них была общая спальня, где стоял шкаф, в котором хранились их вещи. Дарси не дотягивалась до верхней полки, но иногда вставала на табурет и убирала туда «субботние рубашки», как они называли майки, в которых Боб любил разгуливать по саду в выходные дни. Там она и обнаружила осенью 2004 года бутылку с какой-то жидкостью, а год спустя – маленькие зеленые капсулы. Она нашла их в Интернете и выяснила, что стоили эти средства очень прилично. Тогда она еще подумала, что чудеса никогда не обходятся дешево.
Как бы там ни было, Дарси не стала выказывать недовольство по поводу чудодейственных снадобий, как, впрочем, и покупки внедорожника «шевроле-сабербан», который Боб зачем-то решил приобрести в тот самый год, когда цены на бензин стали кусаться по-настоящему. Она не сомневалась, что муж это оценил и сделал ответный ход: не стал возражать против отправки детей в дорогой летний лагерь, покупки электрогитары для Донни, который за два года научился играть очень прилично, правда, потом неожиданно бросил, и против занятий Петры верховой ездой.
Ни для кого не секрет, что счастливый брак основан на балансе интересов и высокой стрессоустойчивости. Знала это и Дарси. Как поется в песне Стива Уинвуда, нужно «плыть по течению и не барахтаться».
Она и не барахталась. И он тоже.
В 2004 году Донни поступил в колледж в Пенсильвании. В 2006-м Петра отправилась учиться в колледж Колби, что в Уотервилле. Дарси Мэдсен Андерсон исполнилось сорок шесть лет. Сорокадевятилетний Боб вместе с жившим в полумиле строительным подрядчиком Стэном Мори по-прежнему водил в походы юных скаутов. Дарси считала, что ее лысеющий муж выглядит довольно нелепо в шортах цвета хаки и длинных коричневых носках – так он ежемесячно облачался для вылазок на природу, – но никогда об этом не говорила. Лысину на темени уже скрыть было невозможно, очки стали бифокальными, весил он уже не сто восемьдесят фунтов, а все двести двадцать. Боб стал полноправным партнером бухгалтерской фирмы, которая теперь называлась не «Бенсон и Бейкон», а «Бенсон, Бейкон и Андерсон».
Они продали свой старый дом в Паунале и купили более престижный в Ярмуте. Груди Дарси, такие маленькие, упругие и высокие в молодости – она вообще считала их своим самым главным достоинством и никогда не хотела походить на пышногрудых официанток ресторанной сети «Хутерс», – теперь стали больше, утратили упругость и, конечно, немного обвисли, что сразу было заметно, стоило ей снять бюстгальтер. Но все равно Боб время от времени подкрадывался сзади и клал на них ладони. После приятной прелюдии в спальне наверху с видом на мирную полоску их небольшого участка они по-прежнему время от времени занимались любовью. Он нередко, но не всегда, слишком быстро достигал оргазма, и если она при этом оставалась неудовлетворенной, то все равно «нередко» не означало «всегда». К тому же умиротворение, которое она ощущала после секса, когда муж, теплый и расслабленный после полученной разрядки, погружался в сон в ее объятиях, она испытывала всегда. Это умиротворение, по ее мнению, было во многом связано с тем, что после стольких лет они по-прежнему жили вместе, приближались к серебряной свадьбе и все у них было хорошо.
В 2009 году, через двадцать пять лет после свадебной церемонии в маленькой баптистской церквушке, которую к тому времени успели снести и построить на ее месте парковку для машин, Донни и Петра закатили для них настоящий пир в ресторане «Бэрчиз» в Касл-Вью. Больше полусотни гостей, дорогое шампанское, бифштекс из вырезки, огромный торт. Юбиляры танцевали под звуки «Свободен» – той же песни Кенни Логгинса, что и на своей свадьбе. Гости дружно зааплодировали, когда Боб сделал ловкое па, – Дарси уже и забыла, что он так может, но теперь невольно позавидовала. Хоть у него и появилось брюшко, а на макушке сверкала лысина, которой он не мог не стесняться, ему удалось сохранить столь редкие для бухгалтеров легкость и пластичность движений.
Но все самое яркое в их жизни осталось в прошлом и годилось для прощальных речей на похоронах, а они еще были слишком молоды, чтобы думать о смерти. Кроме того, воспоминания совсем не учитывали мелочей, из которых складывалась супружеская жизнь, проявления заботы и участия, которое, по ее глубокому убеждению, как раз и было тем самым, что делает брак прочным. Когда Дарси отравилась однажды креветками и, заливаясь слезами, всю ночь содрогалась от приступов рвоты, сидя на краю кровати с мокрыми от пота и прилипшими к затылку волосами, Боб не отходил от нее ни на шаг. Он терпеливо таскал тазик с рвотными массами в ванную комнату и споласкивал, чтобы «запах рвоты не провоцировал новых приступов», как он объяснял. В шесть утра он уже завел машину, чтобы отвезти Дарси в больницу, но, к счастью, ей стало легче – ужасная тошнота отпустила. Сказавшись больным, он не пошел на работу и отменил поход со скаутами на Уайт-Ривер, чтобы остаться дома, на случай если Дарси снова станет нехорошо.
Такое проявление внимания и участия было в их семье взаимным, по принципу «За добро добром платят». В 1994-м или 1995-м она просидела всю ночь в приемном покое больницы Святого Стефана, ожидая результатов биопсии подозрительного уплотнения, которое образовалось у него в левой подмышке. Как выяснилось, это было просто затянувшееся воспаление лимфоузла, которое благополучно прошло само по себе.

Сквозь неплотно прикрытую дверь в ванную видно сборник кроссвордов на коленях сидящего на стульчаке мужа. Запах одеколона означает, что пару дней внедорожника перед домом не будет, а спать Дарси придется в одиночестве, потому что мужу предстоит заниматься счетами клиента в Нью-Гемпшире или Вермонте: теперь «Бенсон, Бейкон и Андерсон» имели клиентуру по всей Новой Англии. Иногда запах одеколона означал поездку для ознакомления с коллекцией монет на распродаже имущества: они оба понимали, что не все монеты для их побочного бизнеса можно достать, полагаясь на Интернет. Потертый черный чемодан в прихожей, с которым Боб не желал расставаться, несмотря на все ее уговоры. Его шлепанцы у кровати, обязательно вставленные один в другой. Стакан воды и оранжевая таблетка витаминов на свежем номере ежемесячника «Монеты и нумизматика», который лежит на тумбочке с его стороны. Это так же неизменно, как то, что при отрыжке он произносит: «Снаружи больше воздуха, чем внутри», или: «Берегись! Газовая атака!», когда портит воздух. Его пальто всегда висит на первом крючке вешалки. Отражение в зеркале его зубной щетки – Дарси не сомневалась, что если бы она их регулярно не меняла, муж продолжал бы пользоваться той, что была у него в день свадьбы. Его привычка после отправления в рот каждого второго или третьего куска пищи обязательно вытирать салфеткой губы. Методичные сборы снаряжения, с обязательным запасным компасом, перед тем как они со Стэном поведут в поход группу девятилетних ребятишек по «Тропе мертвеца», – опасное путешествие через лес, которое начиналось за торговым комплексом «Голден-Гроув» и заканчивалось у «Мира подержанных автомобилей» Уайнберга. Ногти Боба – всегда коротко остриженные и чистые. Запах жвачки всегда отчетливо чувствуется при поцелуях. Все это наряду с тысячей других мелочей и составляло тайную историю их семейной жизни.
Дарси не сомневалась, что и у мужа сформировался схожий образ ее самой. Например, отдающий корицей запах гигиенической помады, которой она пользовалась зимой. Или аромат шампуня, который он улавливал, когда терся носом о ее шею сзади – сейчас такое случалось редко, но все же случалось. Или клацанье клавиатуры на ее компьютере в два часа ночи, когда пару дней в месяц ее неожиданно одолевала бессонница.
Их брак длился двадцать семь лет или – как она шутки ради подсчитала с помощью калькулятора на компьютере – девять тысяч восемьсот пятьдесят пять дней. Почти четверть миллиона часов или больше четырнадцати миллионов минут. Конечно, отсюда можно вычесть его командировки и ее собственные редкие поездки – самая печальная была с родителями в Миннеаполис, когда хоронили ее младшую сестру Брендолин, погибшую в аварии. Но все остальное время они не разлучались.
Знала ли она о нем все? Конечно, нет. Как и он о ней. Например, Боб понятия не имел, что иногда, особенно дождливыми днями или бессонными ночами, она жадно поглощала шоколадные батончики в невероятных количествах, не в силах остановиться, хотя подступала тошнота. Или что новый почтальон казался ей привлекательным. Знать все было невозможно, но Дарси считала, что после двадцати семи лет брака они знали друг о друге главное. Их брак был удачным и входил в те пятьдесят процентов, что не распадаются и длятся очень долго. Она верила в это так же безусловно, как и в силу притяжения, которая удерживает ее на земле и не позволяет взмыть вверх при ходьбе.
Так было до той ночи в гараже.

2 

Пульт дистанционного управления телевизором перестал работать, а в ящике слева от раковины не оказалось нужных батареек размера «АА». Там лежали средние и большие «бочонки» и даже маленькие круглые батарейки, но нужных не было! Дарси отправилась в гараж, поскольку знала: Боб точно держал там упаковку, – а в результате изменилась вся ее жизнь. Так бывает с канатоходцем, чей единственный неверный шаг оборачивается падением с огромной высоты.
Кухня соединялась с гаражом крытым переходом, и Дарси быстро преодолела его, кутаясь в халат. Всего два дня назад на редкость теплое октябрьское бабье лето вдруг сменилось холодной погодой, больше похожей на ноябрь. Ледяной воздух пощипывал щиколотки. Она бы, наверное, не поленилась надеть носки и брюки, но очередная серия «Двух с половиной человек» начиналась менее чем через пять минут, а чертов «ящик» был настроен на Си-эн-эн. Окажись Боб дома, она попросила бы его переключить на нужный канал вручную – для этого где-то имелись кнопки, скорее всего сзади, где найти их мог только мужчина, – а потом отправила бы его в гараж за батарейками. В конце концов, гараж был его вотчиной. Дарси заходила сюда, только чтобы вывести машину, да и то по ненастным дням, обычно предпочитая оставлять ее на площадке перед домом. Но Боб уехал в Монпелье, чтобы оценить коллекцию стальных одноцентовиков времен Второй мировой войны, и дома она осталась в одиночестве, по крайней мере временно.
Нащупав тройной выключатель возле двери, Дарси легким нажатием зажгла сразу весь свет, и помещение наполнилось гулом флуоресцентных ламп, подвешенных сверху. В просторном гараже царил идеальный порядок: инструменты аккуратно развешаны на специальных панелях, а верстак протерт. Бетонный пол выкрашен серой краской, как корпуса кораблей. Никаких масляных пятен – Боб говорил, что пятна на полу гаража свидетельствовали либо о наличии в нем рухляди, либо о неаккуратности владельца. Сейчас здесь стояла годовалая «тойота-приус», на которой Боб обычно ездил на работу в Портленд, а в Вермонт он отправился на старом внедорожнике с бог знает каким пробегом. «Вольво» Дарси стояла перед домом.
– Открыть гараж так просто! – не раз говорил он ей. Когда вы женаты двадцать семь лет, то советы даются все реже и реже. – Просто нажми кнопку на козырьке от солнца в машине.
– Мне нравится видеть ее в окно, – неизменно отвечала Дарси, хотя истинная причина заключалась в другом. Она очень боялась задеть подъемные ворота, когда будет сдавать задним ходом. Она панически боялась так ездить. И подозревала, что Бобу об этом известно… Точно так же, как и ей – о его пунктике аккуратно раскладывать банкноты в бумажнике изображениями президентов в одну сторону. Или никогда не оставлять открытую книгу, перевернув ее страницами вниз. По его мнению, это портило корешок.
В гараже было тепло. По потолку были проложены большие серебристые трубы – наверное, правильнее было бы назвать конструкцию трубопроводом, но Дарси точно не знала. Она подошла к верстаку, на котором стоял ровный ряд квадратных металлических контейнеров с аккуратными надписями: «БОЛТЫ», «ГАЙКИ», «ПЕТЛИ, КРЮЧКИ И ХОМУТЫ», «САНОБОРУДОВАНИЕ» и – эта надпись ей особенно понравилась – «ВСЯКАЯ ВСЯЧИНА». На стене висел календарь из «Спортс иллюстрейтед» с обидно молодой и сексуальной девушкой в купальнике, а слева – две фотографии. Одна была старым снимком Донни и Петры в бейсбольной форме «Бостон ред сокс» на детском стадионе Ярмута. Внизу Боб вывел фломастером «Местная команда, 1999». На другой, уже недавней, сделанной перед закусочной с морепродуктами на пляже «Олд-орчад», стояли, обнявшись, уже выросшая и сильно похорошевшая Петра и ее жених Майкл. Надпись фломастером гласила: «Счастливая пара!»
Батарейки лежали в шкафчике, висевшем слева от фотографий, а на самоклеящейся ленте было напечатано: «Электрооборудование». Дарси, привыкшая к маниакальной аккуратности Боба, сделала шаг в сторону шкафчика, не глядя под ноги, и неожиданно споткнулась о большую картонную коробку, не до конца задвинутую под верстак. Она потеряла равновесие и чуть не упала, успев ухватиться за край верстака в самый последний момент. У нее сломался ноготь, причинив боль, но избежать неприятного и опасного падения ей все-таки удалось, что было хорошо. Даже очень хорошо, ведь в доме она осталась одна и набрать 911, ударься она головой хоть и о чистый, но очень твердый пол, было бы некому.
Она могла бы просто задвинуть коробку ногой подальше под верстак и ничего бы тогда не узнала. Позже, когда ей пришло это в голову, она много об этом размышляла, совсем как математик, которому не дает покоя сложное уравнение. Тем более что она спешила. Но в тот момент ей попался на глаза лежавший сверху в коробке каталог по вязанию, и она наклонилась, чтобы забрать его с собой вместе с батарейками. А под ним оказался каталог подарков «Брукстоун». А под тем – каталоги «Парики Паулы Янг»… одежды и аксессуаров «Тэлботс», «Форзиери»… «Блумингдейлз»…
– Бо-об! – воскликнула она, разделив его короткое имя на два возмущенных слога. Точно так же она говорила, когда муж оставлял грязные следы или бросал мокрые полотенца на полу в ванной, будто они жили в шикарном отеле, где за порядком следила горничная. Не «Боб», а «Бо-об!». Потому что Дарси действительно изучила его как свои пять пальцев. Он считал, что она увлекалась заказами по каталогам, и однажды даже заявил, что у нее выработалась настоящая зависимость. Вот уж глупость – зависимость у нее и правда была, но только от шоколадных батончиков! После той небольшой стычки она дулась на него целых два дня. Но он знал, как у нее устроена голова, и в отношении всего, что не являлось предметом жизненной необходимости, она была типичным представителем людей, о которых говорят: «С глаз долой – из сердца вон». Поэтому он просто незаметно собрал каталоги и потихоньку перетащил их сюда. Наверное, позже он собирался отправить их в мусорный бак.
«Данскин»… «Экспресс»… «Компьютеры»… «Мир “Макинтоша”»… каталог «Монтгомери уорд», больше известный как «Манки уорд»… «Лейла Грейс»…
Чем глубже она залезала в коробку, тем больше злилась. Можно подумать, ее неуемная расточительность привела их к банкротству! Дарси уже напрочь забыла о сериале и думала только о том, что скажет мужу, когда тот позвонит из Монпелье, – он всегда звонил, закончив ужин и возвращаясь в мотель. Но сначала она перетащит все эти каталоги обратно в дом, пусть ей и придется совершить несколько ходок. Сложенные в коробку, они были высотой не меньше двух футов, а из-за мелованной бумаги – ужасно тяжелыми. Неудивительно, что, споткнувшись, она снова едва не упала.
«Смерть от каталога, – подумала она. – Оригинальный способ распрощаться с ж…»
Мысль внезапно оборвалась, так и оставшись незаконченной. Подцепив большим пальцем примерно четверть стопки, под каталогом предметов внутреннего интерьера «Гусберри пэтч» Дарси увидела нечто, совсем не похожее на каталог. Даже точно не каталог! Это был журнал «Связанные стервы». Сначала она даже не хотела его смотреть и наверняка бы не стала, если бы наткнулась на него в ящике Боба или на полке, где он прятал свои чудодейственные средства для восстановления шевелюры. Но прятать такой журнал среди пары сотен каталогов… ее каталогов!.. это уже выходило за все рамки!
На обложке была фотография абсолютно голой женщины, привязанной к стулу. Верхнюю половину лица закрывал черный капюшон, а рот раскрыт в немом крике. Она была привязана грубыми веревками, которые впивались в грудь и живот. На подбородке, шее и руках виднелись явно нарисованные следы крови. Внизу страницы крупными желтыми буквами был напечатан кричащий анонс:
НА СТР. 49: СТЕРВА БРЕНДА ПОЛУЧАЕТ ТО, НА ЧТО САМА НАПРАШИВАЛАСЬ!
У Дарси не было ни малейшего желания открывать страницу 49 или какие-то другие. Она уже даже придумала оправдание мужу, что это «мужская любознательность», – о чем-то таком она узнала из статьи в журнале «Космополитен», пока сидела в приемной дантиста. Одна читательница, обнаружившая в портфеле мужа пару журналов для геев, обратилась за консультацией к эксперту, которая специализировалась на сексуальных особенностях мужчин. Читательница писала, что журналы были очень откровенными, и она переживала, что ее муж на самом деле имел нетрадиционную ориентацию. Хотя, по ее словам, в супружеской спальне ему отлично удавалось это скрывать.
Эксперт успокоила ее. Мужчины по натуре очень любознательны и авантюрны, и многим нравится расширять свой кругозор в вопросах секса. Причем делают они это либо за счет альтернативных вариантов – здесь на первом месте был гомосексуальный опыт, за которым следовал групповой секс, – либо за счет фетишистских вариантов: водных видов спорта, ношения женской одежды, секса в публичном месте. И конечно, особое место занимает связывание партнера. Эксперт даже добавила, что некоторым женщинам это очень нравится, что крайне озадачило Дарси, правда, она допускала, что многого не знает.
«Мужская любознательность», не больше того. Наверное, Боб увидел этот журнал где-нибудь на витрине – хотя Дарси не могла представить, что это могла быть за витрина, – и в нем проснулось любопытство. А может, он достал журнал из мусорного бака ночного магазина. Потом привез домой, полистал в гараже, возмутился не меньше ее – кровь на девушке была точно нарисованной, хотя кричала она, похоже, по-настоящему, – и засунул в пачку каталогов, которые приготовил на выброс, чтобы Дарси случайно не наткнулась на «компромат» и не закатила скандал. Вот и все, и ничего больше. Наверняка среди каталогов ничего подобного больше не встретится. Может, пара экземпляров «Пентхауса» или тех, где девушки в нижнем белье – она знала, что большинству мужчин нравятся шелк и кружево, и Боб в этом отношении не был исключением, – но ничего похожего на «Связанных стерв».
Она снова взглянула на обложку журнала и удивилась, что нигде не было цены. И штрих-кода тоже! Сообразив, что цена может быть указана сзади, Дарси перевернула журнал и невольно поморщилась, увидев большую фотографию обнаженной девушки, привязанной к металлическому операционному столу. Выражение ужаса на ее лице было таким же фальшивым, как купюра достоинством в три доллара, что несколько успокаивало, а стоявший рядом полный мужчина в нелепых кожаных трусах и браслетах был скорее похож на бухгалтера, чем на садиста, собирающегося зарезать дежурную звезду «Связанных стерв».
А Боб как раз бухгалтер! 
Дарси тут же прогнала эта дурацкую мысль, подброшенную внушительным участком ее мозга, отвечавшим за глупые мысли, и, убедившись, что на задней обложке цены и штрих-кода тоже нет, сунула журнал обратно в коробку. Передумав переносить каталоги в дом, она задвинула коробку под верстак и неожиданно нашла решение загадочного отсутствия цены и штрих-кода. Такие журналы продавались в пластиковой упаковке, закрывавшей бесстыдства, и наверняка цена и штрих-код указывались именно на ней. Другого объяснения просто не было, а это означало, что Боб сам купил этот чертов журнал, если, конечно, все-таки не вытащил его из мусорного бака.
Может, он купил его через Интернет. Наверняка есть сайты, которые специализируются на подобной тематике. Не говоря уж про снимки молодых женщин, одетых как двенадцатилетние девочки. 
– Все это не важно! – сказала она себе, решительно мотнув головой. Вопрос был закрыт и дальнейшему обсуждению не подлежал. Если она заговорит об этом с мужем, когда тот позвонит или вернется домой, он наверняка смутится и уйдет в глухую оборону. Назовет ее сексуально инфантильной, что было недалеко от истины, и обвинит в раздувании скандала из ничего, а этого ей точно не хотелось. Дарси была настроена «плыть по течению и не барахтаться». Брак похож на вечное строительство дома, когда каждый год появляются новые комнаты. Небольшой коттедж первого года семейной жизни постоянно достраивается и за двадцать семь лет превращается в огромный особняк с запутанными переходами. В нем наверняка появляются трещины, а большинство кладовок затянуто паутиной и заброшено. Там хранятся, кроме всего прочего, неприятные воспоминания из прошлого, которое лучше не ворошить. Но все это – ерунда! Такие воспоминания следует просто выбросить из головы или проявить великодушие.
Эта мысль, подводившая позитивную черту под всеми сомнениями, так понравилась Дарси, что она даже произнесла вслух:
– Это все – ерунда!
И в доказательство собственной решимости она уперлась в коробку обеими руками и с силой задвинула ее до конца.
Что-то глухо стукнуло. Что?
Я не хочу этого знать!  – сказала она себе, понимая, что на этот раз мозг выдал умную мысль. Под верстаком было темно, и, вполне возможно, там водились мыши. Пусть гараж у них содержится в полном порядке, но погода сейчас холодная. А испуганная мышь может укусить.
Дарси поднялась, отряхнула подол халата и направилась по переходу в дом. На полпути она услышала звонок телефона.

3 

Она добралась до кухни еще до того, как включился автоответчик, но трубку брать не стала. Если это Боб, пусть лучше оставит сообщение. Она не была готова с ним разговаривать прямо сейчас, опасаясь, что по ее голосу он может заподозрить неладное. Боб решит, что она вышла в магазин или взять фильм в видеопрокате и вернется через час. За час она сумеет отойти после неприятной находки и успокоиться, и они нормально поговорят.
Но звонил не Боб, а Донни:
– Вот черт, жалко, что не застал! Хотел поболтать с вами обоими.
Дарси взяла трубку и, облокотившись на стол, сказала:
– Тогда давай. Я была в гараже и только вернулась.
Донни буквально распирало от новостей. Он жил в Кливленде, штат Огайо, и после двух лет неблагодарного и тяжелого труда на самой низкой должности в крупнейшей рекламной фирме города решил начать с другом собственное дело. Боб всячески отговаривал его, объясняя, что им никто не даст кредит на стартовый капитал, который потребуется, чтобы продержаться первый год.
«Одумайся! – сказал он Донни, когда Дарси передала ему трубку. Это было в начале весны, когда под деревьями и кустами на заднем дворе еще лежал не успевший растаять снег. – Тебе сейчас двадцать четыре года, Донни, и твоему партнеру – столько же. Страховые компании, и те сейчас отказываются заключать договоры вас страховать на случай столкновения, и вы должны покрывать все расходы по ремонту автомобилей самостоятельно. Никакой банк не даст вам кредит в семьдесят тысяч долларов на стартовый капитал, особенно когда в экономике дела обстоят так неважно».
Однако кредит им дали, а теперь у них появилось два крупных заказа, причем оба – в один день. Первый поступил от автосалона, желавшего сделать упор на клиентуру в возрасте тридцати с небольшим лет. А второй – от того самого банка, который предоставил начальный капитал для фирмы «Андерсон и Хейворд». И Дарси, и Донни шумно радовались и проговорили двадцать минут. Во время разговора раздался сигнал входящего звонка.
– Ответишь? – спросил Донни.
– Не сейчас, это звонит отец. Он сейчас в Монпелье, смотрит коллекцию стальных центов. Он еще перезвонит.
– Как он поживает?
Отлично,  подумала она. Расширяет кругозор . Но вслух сказала:
– Как суслик: грудь вперед и нос по ветру.
Услышав одну из любимых фраз Боба, Донни засмеялся. Дарси очень нравилось, как он смеется.
– А Петс?
– Позвони сам и узнай, Дональд.
– Я все время собираюсь, но никак не соберусь. Позвоню обязательно! А пока расскажи в двух словах.
– У нее все замечательно. Вся в свадебных хлопотах.
– Можно подумать, свадьба через неделю, а не в июне.
– Донни, если ты не будешь пытаться понять женщин, то никогда не женишься сам.
– А я и не тороплюсь. Мне и сейчас очень даже неплохо.
– Не забывай об осторожности с этим самым «неплохо».
– Я крайне осторожен и очень даже вежлив. Ладно, мам, мне пора бежать. Через полчаса мы встречаемся с Кеном и начнем придумывать стратегию для автосалона.
Она уже собиралась сказать, чтобы он много не пил, но вовремя сдержалась. Хотя ее сын и выглядел как старшеклассник, а она отлично помнила, как в пять лет он, одетый в красную вельветовую куртку, без устали гонял на самокате по бетонным дорожкам парка Джошуа Чемберлена в Паунале, Донни давно уже не был ни тем, ни другим. Он стал не просто самостоятельным молодым мужчиной, а начинающим предпринимателем, и в это она до сих пор никак не могла поверить.
– Хорошо, – сказала Дарси. – Молодец, что позвонил, Донни. Я была рада поговорить.
– Я тоже. Передай отцу привет, когда он позвонит, и скажи, что я его люблю.
– Передам.
– «Грудь вперед и нос по ветру», – повторил Донни со смешком. – Интересно, скольких скаутов он научил этому выражению?
– Всех без исключения. – Дарси открыла холодильник и проверила, нет ли там, случайно, охлажденного шоколадного батончика, который сейчас был бы так кстати. Но его там не оказалось. – Даже подумать страшно.
– Я люблю тебя, мама.
– Я тоже тебя люблю.
Она повесила трубку, снова обретя душевное спокойствие, и какое-то время продолжала стоять, опираясь на стол. Однако вскоре улыбка сползла с ее лица.
Стук.
Когда она задвигала коробку с каталогами под верстак, послышался какой-то стук. Не скрежет, как если бы она задела упавший инструмент, но именно стук! Причем глухой.
Я не хочу этого знать! 
К сожалению, это было не так. Этот стук – все равно что неоконченное дело. Да и коробка тоже. Были в ней какие-то еще журналы вроде «Связанных стерв»?
Я не хочу этого знать! 
Так-то оно так, но все равно лучше выяснить. Если других журналов там не окажется, значит, объяснение насчет мужской сексуальной любознательности правильное. И Бобу хватило одного взгляда на этот тошнотворный – и полный психически нездоровых людей, добавила она мысленно, – мир, чтобы удовлетворить любопытство. Если там окажутся и другие журналы, это тоже в принципе ничего не меняет, поскольку Боб все равно собирался их выбросить. Однако уточнить будет не лишним.
И еще тот стук… Он тревожил ее куда больше, чем журналы.
Дарси достала из кладовки фонарь и опять направилась в гараж. Оказавшись за дверью, она зябко повела плечами и запахнула поплотнее халат, жалея, что не накинула куртку. Там стало по-настоящему холодно.

4 

Опустившись на колени, Дарси отодвинула коробку в сторону и посветила фонарем. Сначала она не поняла, что увидела: поперек гладкой доски плинтуса шли две темные полоски – одна чуть толще другой. Затем Дарси ощутила беспокойство, которое постепенно нарастало и, наконец, превратилось в смятение, охватившее все ее существо. Да тут тайник!
Не лезь сюда, Дарси. Это его дело – и ради собственного спокойствия оставь все как есть. 
Хорошая мысль, но она уже зашла слишком далеко, чтобы остановиться. Она забралась под верстак, приготовившись к встрече с паутиной, но ее там не оказалось. Если она относилась к тем женщинам, что следуют принципу «с глаз долой – из сердца вон», то ее лысеющий, коллекционирующий монеты и водящий в походы скаутов муж был олицетворением аккуратности и опрятности.
Он сам сюда часто залезает, поэтому никакой паутины здесь быть не может. 
Неужели это так? Дарси не знала, что и думать.
Темные полоски на плинтусе были на расстоянии восьми дюймов, а посередине планки между ними имелся штифт, позволявший ей поворачиваться. Задвигая коробку, Дарси задела планку, и она немного повернулась, но глухой стук шел не от планки. Дарси повернула ее повыше – за ней находилась ниша примерно восьми дюймов в длину, фут в высоту и около шестнадцати дюймов в глубину. Она подумала, что там могут храниться другие журналы, свернутые в трубку, но никаких журналов там не оказалось. В тайнике лежала маленькая деревянная шкатулка, которая показалась ей знакомой. Шкатулку, видимо, оставили стоять на боку, а сдвинутая коробкой планка плинтуса опрокинула ее, вот и раздался глухой стук.
Замирая от дурного предчувствия, такого сильного, что его, казалось, можно было потрогать рукой, Дарси потянулась и вытащила шкатулку. Это была маленькая коробочка из дуба, которую она подарила мужу на Рождество лет пять назад, может, чуть раньше. Точно она сказать не могла – помнила только, что удачно купила ее в магазине подарков в Касл-Роке. Сверху была вырезана опоясывающая цепочка, а ниже – тоже резьбой по дереву – шла надпись, указывающая назначение шкатулки: «Запонки». Хотя Боб предпочитал ходить на работу в рубашках, манжеты которых застегивались на пуговицы, у него имелось несколько очень красивых пар запонок, правда, хранились они вперемежку. Дарси купила шкатулку, чтобы он сложил их аккуратнее. Она помнила, как Боб вскрыл подарок и, шумно выразив восхищение, какое-то время держал шкатулку на своей тумбочке, но потом она куда-то исчезла. Теперь понятно, почему Дарси давно эту вещицу не видела – ее прятали в тайнике под верстаком, и Дарси была готова «держать пари на дом и землю» – еще одно выражение Боба, – что сейчас там хранились вовсе не запонки.
Тогда не смотри. 
Отличная мысль, но теперь обратного пути уже действительно не было. Чувствуя себя как человек, случайно забредший в казино и неожиданно решивший поставить на одну-единственную карту все свое имущество, она открыла шкатулку.
Господи, молю Тебя, сделай так, чтобы в ней было пусто! 
Но Господь не внял ее мольбам. В шкатулке лежали три пластиковые карточки, перетянутые резинкой. Она вытащила их кончиками пальцев, как женщины берутся за лохмотья, боясь, что они не только грязные, но и заразные. Дарси сняла резинку.
Карточки оказались не кредитными, как она сначала решила. Одна была донорской картой Красного Креста, принадлежавшей некой Марджори Дюваль из региона Новой Англии. Кровь первой группы, резус положительный. Дарси перевернула карточку и увидела, что Марджори – или как там ее звали – последний раз сдавала кровь шестнадцатого августа 2010 года. Три месяца назад.
Кто, черт возьми, такая эта Марджори Дюваль? Откуда Боб ее знал? И почему это имя кажется знакомым Дарси?
Вторая карточка была пропуском в библиотеку Норт-Конвей, и на ней имелся адрес: Хани-лейн, 17, Южный Гансетт, штат Нью-Гемпшир.
Последняя карточка оказалась водительским удостоверением, выданным на имя Марджори Дюваль в штате Нью-Гемпшир. С фотографии смотрела типичная американка тридцати с небольшим лет с самым обычным лицом. Правда, разве фотографии на водительском удостоверении у кого-нибудь бывают удачными? Светлые волосы убраны назад – то ли в конский хвост, то ли в пучок – по снимку судить было трудно. Дата рождения – 6 января 1974 года. Адрес тот же, что и на пропуске в библиотеку.
Дарси вдруг поняла, что издает какое-то невнятное попискивание. Подобный звук, срывающийся с ее собственных губ, привел ее в ужас, но остановиться она не могла. А в животе у нее образовался налитый свинцом ком, он начал сковывать все внутренности и опускаться все ниже и ниже. Дарси видела фотографию Марджори Дюваль в газетах. И в шестичасовых новостях по телевизору.
Непослушными пальцами она скрепила карточки резинкой, убрала в шкатулку и сунула ее в тайник. Она уже собиралась закрыть планку, как вдруг услышала внутренний голос:
Нет, нет и еще раз нет! Такого просто не может быть! 
Откуда пришла эта мысль? Какая часть мозга отказывалась с этим мириться? Та, что отвечала за умные мысли или за глупые? Дарси не сомневалась в одном – открыть шкатулку ее заставила глупость. И теперь рухнул весь ее мир!
Она снова достала шкатулку.
Это наверняка какая-то ошибка. Мы провели вместе полжизни, я бы знала, я бы не могла не знать! 
Она снова открыла шкатулку.
А разве можно до конца знать другого человека? 
До сегодняшнего вечера она в этом не сомневалась.
Водительское удостоверение Марджори Дюваль лежало сверху. А сначала было внизу. Она переложила карточку вниз. Но которая из двух оставшихся была наверху? Донорская или библиотечная? Казалось бы, чего проще, если выбрать нужно всего из двух, но Дарси никак не могла собраться и вспомнить. Она положила пропуск в библиотеку наверх и мгновенно поняла, что ошиблась. Когда она открыла шкатулку, ей сразу бросилось в глаза что-то красное и похожее на кровь. Ну конечно, какого же еще цвета может быть донорская карточка? Значит, она и лежала первой.
Она положила ее наверх и начала натягивать резинку, когда до нее донесся телефонный звонок. Это он! Это Боб звонит из Вермонта, и если она возьмет трубку, то наверняка услышит знакомый жизнерадостный голос: «Привет, милая, как ты там?»
Рука Дарси дрогнула, и резинка, порвавшись, соскочила с пальца и отлетела в сторону. Дарси невольно вскрикнула, не понимая от чего: от ужаса или пережитого потрясения. Но чего ей бояться? За двадцать семь лет брака он прикасался к ней только для того, чтобы приласкать. И за все эти годы лишь несколько раз повысил голос.
Телефон звонил и звонил, но неожиданно замолчал, прервавшись на середине звонка. Теперь он оставит сообщение: «Никак не могу тебя застать! Перезвони мне, когда вернешься, чтобы я не волновался, хорошо? Мой номер…»
Боб обязательно оставит номер телефона отеля, по которому с ним можно связаться. Он никогда не полагался на случай и всегда предусмотрительно подстраховывался.
Ее страхи не имели под собой никаких оснований. Они наверняка сродни тем, что неожиданно могут выплыть из самых темных глубин сознания, пугая ужасными догадками. Например, что обыкновенная изжога – это начало сердечного приступа, а головная боль – симптом опухоли мозга, что Петра не перезвонила с вечеринки, потому что попала в аварию и теперь лежит в коме в какой-нибудь больнице. Обычно подобные тревоги посещали Дарси под утро бессонной ночи, когда ей не удавалось сомкнуть глаз. Но в восемь вечера?.. И куда отлетела эта проклятая резинка?
Она нашла ее за коробкой с каталогами, видеть которые больше не могла. Дарси убрала резинку в карман и стала подниматься, чтобы взять другую, совершенно забыв, что находится под верстаком. Больно стукнувшись головой о край стола, она не смогла сдержать слез.
В ящиках верстака резинок не оказалось, что вызвало новый поток слез. Тогда она вернулась в дом, сунув в карман халата ужасные, непонятно как появившиеся в их доме карточки, и достала резинку из ящика стола на кухне, где хранила всякую мелочь: канцелярские скрепки, прищепки для упаковочных пакетов, магниты на холодильник, которые уже плохо держали, и все такое. На одном из магнитиков красовалась надпись «Правила Дарси», он был подарен Бобом на Рождество.
На телефоне, стоявшем на полке, мигала лампочка – значит, оставлено сообщение.
Дарси поспешила в гараж, уже не кутаясь в халат. Она больше не ощущала холода, потому что все внутри заледенело. Свинцовый ком стал еще тяжелее. Она поняла, что ей надо в туалет. Причем срочно.
Не важно! Потерпи! Представь, что ты на скоростной автостраде, а следующая стоянка с туалетом только через двадцать миль. Закончи сначала дело, а потом… 
А что потом? Выкинуть из головы?
Она не сможет.
Дарси перетянула резинкой пластиковые карты, увидела, что водительское удостоверение снова оказалось наверху, и обозвала себя безмозглой дурой… Если бы Боб позволил себе хотя бы мягко намекнуть на нечто подобное, она бы тут же влепила ему пощечину. Но он себе такого никогда не позволял.
– Пусть я безмозглая дура, но зато не «связанная стерва», – пробормотала Дарси и неожиданно почувствовала резкую боль в животе. Упав на колени, она замерла, надеясь, что спазм пройдет. Будь в гараже туалет, Дарси немедленно бы бросилась туда, но туалета здесь не было. Дождавшись, когда резь в животе отпустила, она переложила карточки в нужном порядке – сначала донорскую, потом пропуск в библиотеку и, наконец, права – и поместила их в шкатулку, которую убрала обратно в тайник. Коробку с каталогами она поставила так, как та стояла сначала – слегка выступая из-под верстака одним углом. Он точно не заметит, что ее сдвигали с места.
А откуда такая уверенность? Если ее подозрения верны… Сама мысль об этом была чудовищной, ведь полчаса назад она всего-то хотела найти батарейки для проклятого пульта! Если ее подозрения верны, то Боб вел себя на редкость осторожно на протяжении очень долгого времени. Он всегда отличался удивительной аккуратностью и опрятностью, был самим олицетворением чистоты и порядка. Но если Боб действительно являлся не тем, за кого всегда себя выдавал – а эти проклятые карточки говорили, что так и есть, – то он проявил невообразимую осмотрительность! И немыслимое лицемерие!
До сегодняшнего вечера Дарси бы в жизни не подумала, что все это имеет отношение к ее мужу.
– Нет! – заявила она, говоря в пустоту. К ее мокрому от пота лицу некрасиво прилипли пряди волос, по телу пробегала дрожь, а руки тряслись, как у страдающих болезнью Паркинсона. Однако слова прозвучали удивительно спокойно и даже торжественно. – Нет! Это ошибка! Мой муж не может быть Биди! 
Она вернулась в дом.

5 

Дарси решила выпить чаю. Он успокаивал. Она набирала воду в чайник, когда телефон зазвонил снова. Вскрикнув от неожиданности, она выронила чайник и направилась к телефону, вытирая руки о полы халата.
Спокойно, только не нервничай! Если он может хранить тайну, то смогу и я. Наверняка всему этому есть какое-то простое объяснение… 
Неужели?
…Я просто пока его не знаю. Мне нужно время подумать, вот и все. Поэтому – спокойствие! 
Она взяла трубку и сказала веселым голосом:
– Если это ты, красавчик, приезжай прямо сейчас! Моего мужа нет в городе.
Боб засмеялся:
– Привет, милая, как ты?
– Грудь вперед и нос по ветру. А ты?
Повисло долгое молчание. Во всяком случае, ей так показалось, хотя пауза вряд ли длилась больше нескольких секунд. Но она успела услышать урчание холодильника, стук капель по оставленному в мойке чайнику и биение своего сердца. Причем удары сердца она ощущала в горле и ушах, но никак не в груди. Дарси с Бобом так давно были женаты, что чувствовали друг друга без слов. Интересно, такое случается со всеми парами? Про других она не знала. Она знала про свой брак. Правда, теперь уже сомневалась и в этом.
– У тебя голос какой-то странный, – сказал он. – Будто говорить трудно. Милая, с тобой все в порядке?
Проявленное мужем беспокойство, вместо того чтобы тронуть, ужаснуло Дарси. Марджори Дюваль. Ее имя не просто стояло перед глазами, а будто постоянно мигало, как на неоновой рекламе бара. Дарси ответила не сразу, пытаясь унять слезы, подступившие к глазам. Знакомая до мелочей кухня вдруг поплыла, а предметы перед ней стали расплывчатыми. В животе снова появилась резь. Марджори Дюваль. Первая группа, резус положительный. Хани-лейн, 17. Как жизнь? Грудь вперед и нос по ветру? 
– Я вспомнила о Брендолин, – услышала она свой голос.
– Ну что ты, бедняжка! – раздалось в ответ, и в этом искреннем сочувствии и понимании был весь Боб. Она так хорошо его знала. Сколько раз после 1984 года она имела возможность в этом убедиться? И даже раньше, когда они только встречались и она поняла, что он – ее суженый? А он всегда мог рассчитывать на ее понимание и поддержку. Сама мысль, что такая забота была всего лишь сахарной глазурью на отравленном торте, казалась безумием. А еще большим безумием представлялась ее ложь ему. Если у безумия бывают разные степени. А может, безумие вроде уникальности: либо есть, либо ее нет, и не бывает никаких сравнительных или превосходных степеней. Господи, что за мысли лезут в голову?!
Задумавшись, она пропустила его последние слова.
– Повтори еще раз. Я потянулась за чаем и не расслышала. – Еще одна ложь. Ее руки так тряслись, что она бы ничего не смогла удержать, но на этот раз ложь была невинной. А голос больше не дрожал. Во всяком случае, так ей показалось.
– Я спросил, с чего это вдруг?
– Позвонил Донни и поинтересовался, как дела у Петры. А я вспомнила о своей сестре. Потом вышла на улицу и немного походила. И стала хлюпать носом, наверное, из-за холода. Вот ты и услышал.
– Наверное, – согласился он. – Послушай, я отменю поездку в Берлингтон и вернусь домой завтра.
Она едва удержалась от возгласа «Нет!», услышав который он, переживая за нее, точно помчался бы домой с первыми лучами солнца.
– Попробуй только, и я тебе шею сверну! – отреагировала она и с облегчением услышала, как он рассмеялся. – Чарли Фрейди сказал, что распродажу в Берлингтоне обязательно стоит посетить, у него там хорошие связи. И у него есть чутье. Ты сам всегда так говоришь.
– Да, но мне не нравится твое настроение.
То, что он сразу – моментально! – уловил, что с ней что-то не так, было плохо. Но еще хуже, что ей пришлось врать о причине. Дарси закрыла глаза, но перед ней тут же возникла оравшая «стерва Бренда» в черном капюшоне, и она снова открыла их.
– Я расстроилась, но сейчас все в порядке, – сказала она. – Просто нахлынуло что-то. Она была моей сестрой, и я вспомнила, как отец принес ее домой. Иногда я об этом думаю, вот и все.
– Знаю, – сказал Боб. И это была правда. Он понимал ее состояние после смерти сестры, и в свое время его искреннее участие лишь укрепило ее чувства к нему.
Брендолин Мэдсен насмерть сбил какой-то пьяный на снегоходе, когда та каталась на лыжах. Он скрылся, оставив в лесу ее тело в полумиле от дома Мэдсенов. Когда Брендолин не вернулась домой к шести часам, двое полицейских из Фрипорта и местные добровольцы из «сторожевой группы» организовали поисковую партию. Тело нашел отец и полмили нес через лес на руках до дома. Дарси, дежурившая у телефона в гостиной и успокаивавшая мать, увидела его первой. Он шел по дорожке, залитой резким светом полной луны, и изо рта у него вырывались клубы пара. При виде его она почему-то вспомнила – и до сих пор винила себя в этом – о старых черно-белых фильмах, которые иногда показывали по каналу «старой классики» Тернера. Там герой обычно вносит невесту на руках в дом, где им предстоит провести счастливый медовый месяц, а пятьдесят скрипок оркестра обильно поливают эту трогательную сцену приторным сиропом.
Как выяснилось, Боб Андерсон оказался человеком, который мог понять ее, как никто другой. Он не терял брата или сестру, но потерял самого близкого друга. Они играли в бейсбол, и тот выскочил на дорогу, чтобы подобрать неудачно брошенный питчером мяч, угодил под грузовик и вскоре скончался в больнице. По счастью, питчером был не Боб – в то время он увлекался не бейсболом, а плаванием. Они пережили схожие трагедии, и это не только заставило ее по-особому относиться к их отношениям, но и было расценено ею как некий мистический знак, подчеркивавший неслучайность их встречи.
– Останься в Вермонте, Бобби. И съезди на распродажу. Я очень тронута и ценю твое внимание, но если ты вернешься, то почувствую себя глупой и тогда точно разозлюсь не на шутку.
– Хорошо, но завтра в полвосьмого я перезвоню. Предупредил по-честному!
Она рассмеялась, с облегчением отметив, что смех получился искренним… Во всяком случае, достаточно правдоподобным. А почему, собственно, она не может от души рассмеяться? Какого черта? Она любит его и имеет право толковать любое сомнение в его пользу. Любое! Любовь нельзя перекрыть, как вентиль, даже если после двадцати семи лет брака она становится похожей на привычку. Любовь идет от сердца, а у сердца свои законы.
– Бобби, ты всегда звонишь в полвосьмого!
– Отпираться бессмысленно, уличен с поличным! Перезвони мне…
– …если что, не важно во сколько, – закончила она фразу за него. Она почти совсем пришла в себя. Просто удивительно, от каких потрясений способно оправиться сознание. – Обязательно.
– Я люблю тебя, милая. – Традиционная фраза, которой он прощался с ней по телефону, а за годы совместной жизни телефонных разговоров было не счесть.
– Я тоже тебя люблю, – ответила она улыбаясь. Повесив трубку, Дарси прижалась лбом к стенке и заплакала, даже не стерев улыбку с лица.

6 

Ее старенький компьютер, выглядевший в соответствии с модным стилем ретро, стоял в комнате, где она занималась рукоделием. Обычно Дарси включала его только для просмотра электронной почты или покупок в интернет-магазине, но сегодня она открыла поисковик «Гугл» и набрала «Марджори Дюваль». Сначала она сомневалась, стоит ли добавлять в строку поиска «Биди», но потом решилась – к чему продлевать агонию? Она не сомневалась, что это имя все равно всплывет. Нажав клавишу ввода, Дарси смотрела, как в углу экрана закрутилось колесико режима поиска, и снова почувствовала резь в животе. Дарси поспешила в ванную и, устроившись на стульчаке, опустила голову, закрыв лицо руками. На двери висело зеркало, но она не хотела на себя смотреть. Как оно вообще здесь оказалось? Как она могла разрешить его повесить? Кому вообще нужно разглядывать себя, сидя на унитазе? Даже когда все в порядке, а не как сегодня вечером?
Она медленно побрела к компьютеру, еле волоча ноги, словно ребенок, который понимает: его непременно накажут за нечто, называемое матерью Дарси «большой бякой». На ее запрос «Гугл» выдал более пяти миллионов ссылок. О, всемогущий «Гугл», такой щедрый и такой ужасный! Но первая ссылка едва не заставила ее рассмеяться – она предлагала пообщаться с Марджори Дюваль и Биди на «Твиттере». Дарси решила, что может пропустить эту ссылку. Если она не ошибалась – Господи, как же ей хотелось ошибиться! – нужная ей Марджори больше не заходила на «Твиттер».
Вторая ссылка была на «Портленд пресс гералд». Дарси кликнула на нее, и на экране появилась фотография, увидев которую она отшатнулась, будто получив пощечину. Точно такую же фотографию она видела по телевизору, а возможно, и в газете, потому что они ее выписывали. Статья была опубликована на первой полосе десять дней назад. Кричащий заголовок гласил: «Женщина из Нью-Гемпшира может оказаться одиннадцатой жертвой Биди», а подзаголовок пояснял: «Полиция уверена на девяносто процентов».
На фотографии в газете на Марджори Дюваль было черное платье, и она выглядела очень эффектно. Снимок явно профессиональный и сделан в студии. Волосы были распущены и казались светлее, чем на карточке водительского удостоверения. Дарси удивилась, откуда в газете этот снимок, и решила, что его, наверное, дал муж Марджори. Скорее всего фотография стояла на каминной полке по адресу Хани-лейн, 17, или висела там на стене. Хорошенькая хозяйка приветствует гостей дежурной улыбкой.
Мужчины предпочитают блондинок, потому что с брюнетками труднее поладить. 
Еще одно из любимых изречений Боба. Дарси оно никогда особенно не нравилось, а сегодня тем более.
Тело Марджори Дюваль нашли в овраге за городской чертой Норт-Конвея в шести милях от ее дома в Южном Гансетте. По мнению шерифа, смерть скорее всего наступила в результате удушения, но точную причину обещали установить при вскрытии. От дальнейших комментариев он отказался и на вопросы отвечать не стал. Однако анонимный источник, «близкий к полиции», что хотя бы отчасти придавало достоверность его словам, заявил, что действия преступника, избившего и изнасиловавшего Дюваль, заставляют вспомнить об убийствах, совершенных Биди.
Далее приводился полный перечень этих убийств. Первое было совершено в 1978 году, следующее – в 1980-м, еще два – в 1981-м. Две женщины убиты в Нью-Гемпшире, две – в Массачусетсе, пятая и шестая – в Вермонте. Затем перерыв, который длился шестнадцать лет. Полиция считала, что причиной тому стало следующее. Биди мог просто переехать в другой регион и продолжил свое «дело» там. Его могли арестовать за какое-то другое преступление, не связанное с этими убийствами, и он отбывал срок. И наконец, он мог просто покончить с собой. По авторитетному мнению психиатра, с которым связался журналист, когда готовил статью, Биди не мог прекратить убийства, пресытившись ими.
«Подобные типы, – заявил психиатр, – никогда не устают от убийств. Это – их наркотик, их потребность. Мало того, это – их тайная жизнь».
«Тайная жизнь». Красивая обертка для отравленной конфеты.
Шестой жертвой Биди была женщина из Барра, тело которой зацепила в сугробе снегоуборочная машина за неделю до Рождества. Дарси подумала о родственниках несчастных, для которых праздник обернулся настоящим кошмаром. Она вспомнила, что в тот год и для нее Рождество было невеселым. Чувствуя себя одинокой вдалеке от дома, в чем она бы ни за что не призналась матери, не уверенная в своей профессиональной пригодности даже после восемнадцати месяцев работы и полученной надбавки к зарплате, Дарси смотрела в будущее без всякого оптимизма. У нее были знакомые – приятельницы, с которыми она выбиралась по выходным выпить по коктейлю и повеселиться, – но не было настоящих друзей. Ей всегда было трудно с кем-то сойтись поближе и подружиться. Она отличалась застенчивостью, если не сказать замкнутостью.
И тогда в ее жизни появился улыбающийся Боб, который стал ее приглашать на свидания и не отставал, пока она не соглашалась. Это произошло месяца через три после того, как нашли тело последней жертвы «первого цикла» Биди. Они полюбили друг друга, и Биди исчез на шестнадцать лет.
Благодаря ей? Потому что полюбил ее? Потому что хотел остановиться?
Это может быть простым совпадением. Не более того. 
Может, и так, но карточки из тайника, устроенного в гараже, делали вероятность совпадения практически нулевой.
Седьмая жертва Биди, ставшая первой в его «новом цикле», оказалась женщиной из Уотервилля, штат Мэн. Ее звали Стейси Мур. Труп обнаружил в подвале муж, когда вернулся из Бостона, куда ездил с друзьями посмотреть игру «Ред сокс». Это случилось в августе 1977 года. Она была абсолютно голой, руки связаны за спиной, на ягодицах и бедрах следы десятка укусов, а голова засунута в мешок с сахарной кукурузой, которой Муры торговали в киоске на обочине 106-й автострады.
Через два дня водительское удостоверение Стейси Мур и ее карточка страховки, перевязанные резинкой, были доставлены почтой в департамент по расследованию убийств города Огаста, штат Мэн. Адрес был выведен большими печатными буквами, а к карточкам прилагалась записка со словами: «ПРИВЕТ! Я ВЕРНУЛСЯ! БИДИ».
Детективы, занимавшиеся делом Стейси Мур, тут же узнали почерк преступника: тот же набор документов, удостоверяющих личность жертвы, и такая же шаловливая записка, что и во всех предыдущих случаях. Убийца знал, когда жертвы окажутся одни. Он пытал их, кусал, насиловал или сексуально измывался, убивал, а через несколько недель или месяцев издевательски посылал в полицейский участок их документы.
Чтобы никто не посягал на его славу , мрачно заключила Дарси.
Следующее убийство Биди совершил в 2004 году, а девятое и десятое в 2007-м. Два последних были особенно ужасными, потому что одной из жертв оказался ребенок. У десятилетнего сына убитой женщины разболелся живот, и его отпустили из школы домой, где он, судя по всему, и застал Биди за «работой». Тела мальчика и матери нашли в протекавшем неподалеку ручье. Когда в казармы полицейского управления штата Массачусетс пришло письмо с водительским удостоверением и двумя кредитными карточками, в прилагавшейся записке говорилось: «ПРИВЕТ! С МАЛЬЧИКОМ ВЫШЛО СЛУЧАЙНО! МНЕ ЖАЛЬ! НО ВСЕ ПРОИЗОШЛО БЫСТРО, И ОН НЕ «СТРАДАЛ»! БИДИ».
Статей было еще много – о всемогущий «Гугл»! – но что они могли добавить? Надежда Дарси, что все прояснится и вечер окажется самым обычным, уступила место кошмару. Поможет ли чтение новых статей о Биди исправить положение? Ответ был очевиден.
Живот снова схватило, и Дарси побежала в ванную. Хотя там работал вентилятор, запах все равно еще чувствовался. Обычно людям удается не обращать внимания на то, насколько зловонна жизнь, но не всегда. Дарси упала на колени перед унитазом и, открыв рот, уперлась взглядом в голубоватую воду. Сначала ей показалось, что приступ тошноты немного отступил, но тут она подумала о почерневшем лице задушенной Стейси Мур, чью голову засунули в кукурузу, и о ее ягодицах, покрытых засохшей кровью цвета молочного шоколада. При этой мысли Дарси ощутила резкий спазм в животе, и ее два раза вырвало, причем с такой силой, что на лицо попали капли из подвесного освежителя и даже рвотных масс.
Плача и задыхаясь, она спустила воду. Унитаз придется мыть дополнительно, но сейчас она могла только опустить крышку сиденья и, оставаясь на полу, прижаться щекой к ее прохладной бежевой поверхности.
Что мне делать? 
Самым простым и правильным решением было бы позвонить в полицию, но вдруг потом выяснится, что это ошибка? Боб всегда был таким понимающим и великодушным. Когда она врезалась в дерево возле почты и разбила ветровое стекло их старенького фургона, он беспокоился только о том, не поранилась ли она осколками. Но сможет ли он ее простить, если она укажет на него как на убийцу одиннадцати человек, а он ни в чем не виновен? Все это сразу попадет в прессу! Виновен или нет, но его фотография точно появится в газетах. Причем на первой полосе. И ее снимки тоже.
Дарси с трудом поднялась, достала ершик для унитаза и начала прибираться. Она двигалась очень медленно. Спина болела. Наверное, в какой-то момент она потянула мышцу.
Она вдруг с ужасом сообразила, что в эту историю, которую наверняка раздуют газеты и начнут цинично обсуждать на круглосуточных телеканалах, окажется втянута не только она и Боб, но и дети. У Донни и Кена появились два первых клиента, а в случае огласки истории с Бобом и банк, и автосалон сразу откажутся иметь с ними дело. Фирма «Андерсон и Хейворд», которая только-только получила шанс встать на ноги, мгновенно вылетит в трубу. Дарси не знала, сколько именно вложил Кен Хейворд, но Донни вложился по полной. И дело даже не в деньгах, а в душе, устремлениях и надежде, с которыми человек начинает дело на заре жизненного пути.
А Петра и Майкл в этот самый момент, наверное, продумывают новые детали предстоящего свадебного торжества, не подозревая, что над их головами раскачивается двухтонный груз, этакий сейф, подвешенный на гнилой веревке. Петс всегда обожала отца. Что станет с ней при известии, что руки, качавшие ее на качелях на заднем дворе, задушили одиннадцать женщин? Что губы, целовавшие ее на ночь, скрывали зубы, вонзавшиеся в плоть одиннадцати женщин, причем некоторые были прокушены до кости?
Вернувшись к компьютеру и снова обратившись к экрану, Дарси вдруг ясно представила на нем чудовищный заголовок первой полосы газеты:
СЕРИЙНЫЙ УБИЙЦА «БИДИ» ВОДИЛ СКАУТОВ В ПОХОДЫ НА ПРОТЯЖЕНИИ 17 ЛЕТ!
А рядом фотография Боба в скаутском галстуке, нелепых шортах цвета хаки и длинных носках.
Дарси в ужасе прикрыла ладонью рот. Она чувствовала, что кровь в сосудах глаз пульсировала так, будто они вот-вот выскочат из орбит. Она подумала о самоубийстве, и это показалось ей не просто рациональным, а единственным выходом. Она оставит записку, где объяснит, что поступила так, испугавшись рака, которым наверняка больна. Или что у нее появились признаки болезни Альцгеймера – это еще лучше. Но самоубийство все равно бросит тень на других членов семьи, и что, если она ошиблась? Что, если Боб просто нашел эти карточки на дороге?
Ты сама понимаешь, насколько это маловероятно,  не преминула уколоть ее «разумная Дарси».
Пусть так, но «маловероятно» и «невозможно» – это разные понятия, да к тому же имелось еще одно обстоятельство, делавшее положение Дарси безвыходным. А вдруг она не ошибалась? Разве ее смерть не развяжет Бобу руки для новых убийств, поскольку ему не придется больше вести двойную жизнь? Дарси не очень-то верила в загробную жизнь, но что, если она все же существует? И там ее будут ожидать не райские кущи, а жуткая толпа задушенных и искусанных мужем женщин, которые обвинят ее в своей смерти, потому что она смалодушничала и выбрала самое легкое для себя решение? И если она скроет свою находку – чего, конечно, она не допускала в принципе, – то разве эти обвинения не будут справедливыми? Неужели она может обречь других женщин на смерть, лишь бы не расстроить чудесную свадьбу дочери?
Дарси уже жалела, что не умерла раньше.
Но она была жива.
Впервые за долгие годы Дарси Мэдсен Андерсон опустилась на колени и начала молиться. Но молитва ей не помогла, она по-прежнему чувствовала себя одинокой.

7 

Дарси никогда не вела дневник, но на дне вместительного ящика для шитья у нее хранились ежедневники, где были указаны все деловые встречи мужа примерно за десять лет. Будучи бухгалтером, да еще имевшим побочный бизнес, Боб скрупулезно собирал все чеки и документы, позволявшие оптимизировать налоги до последнего цента, включая расчет износа автомобиля.
Дарси положила папки Боба с бумагами и свои ежедневники возле компьютера, открыла «Гугл» и приступила к сверке записей с именами и датами кончины жертв Биди, хотя не всегда эти даты были точными. Когда она приступила к работе, часы на экране монитора, беззвучно отсчитывая минуты, показывали одиннадцатый час вечера.
Она бы с радостью заплатила десятком лет своей жизни, лишь бы найти безусловное подтверждение, что хотя бы к одной из смертей он никак не мог быть причастен, но записи в ежедневниках только усилили подозрения. Тело Келли Джарвей из Кина, штат Нью-Гемпшир, нашли в лесу за местной свалкой 15 марта 2004 года. Вскрытие показало, что ее убили от трех до пяти дней назад. В ежедневнике Дарси за 2004 год на числах 10–12 марта имелась запись «Боб – Фицуильям, Брат.». Джордж Фицуильям являлся одним из самых уважаемых клиентов фирмы «Бенсон, Бейкон и Андерсон». А сокращение «Брат.» означало город Братлборо, где Фицуильям жил. Оттуда до Кина, штат Нью-Гемпшир, – рукой подать.
Тела Хелен Шейверстон с сыном Робертом обнаружили в ручье городка Эймсбери 11 ноября 2007 года, а жили они в Тассель-Виллидже, что в двенадцати милях от этого городка. На странице за ноябрь 2007 года рукой Дарси были отчеркнуты числа с восьмого по десятое и надписано: «Боб в Согасе, две распродажи плюс аукцион монет в Бостоне». Ей вдруг вспомнилось, что она, кажется, звонила в мотель Согаса в один из тех вечеров, но Боб не взял трубку. Наверное, задержался с каким-нибудь торговцем монетами или стоял под душем? Дарси почти не сомневалась, что так и было. А может, он как раз в это время возвращался на машине? После небольшого крюка в Эймсбери? А если он и в самом деле принимал душ, то что смывал?
Дарси перешла к его бумагам, когда часы на мониторе уже показывали приближение к полуночи – колдовское время, когда, как считается, мертвецы покидают могилы. Она старалась проявить максимум аккуратности и раз за разом перепроверяла данные. Информация о событиях конца семидесятых была обрывочной и в общем-то бесполезной, к тому же тогда Боб редко куда выезжал и трудился в основном в офисе. А вот начиная с восьмидесятых всяких счетов и чеков, необходимых для отчетности, было предостаточно. Он совершенно определенно был неподалеку от мест, где Биди совершал убийства в 1980-м и 1981-м. Время и место каждой его командировки точно совпадали со временем и местом того или иного преступления. И «разумная Дарси» не преминула подумать, что если в доме много кошачьей шерсти, то наверняка где-то есть и кошка.
Что мне теперь делать? 
Самым разумным было подняться в спальню и постараться уснуть. Она сомневалась, что ей это удастся, но принять горячий душ и лечь в кровать точно не повредит. Она ощущала запах собственного пота, сил не было, спина болела.
Выключив компьютер, Дарси медленно побрела на второй этаж. После душа спину немного отпустило, да и пара таблеток тайленола должна была подействовать часам к двум ночи – она не сомневалась, что к этому времени все равно спать не будет. Убирая таблетки в аптечку, Дарси достала оттуда бутылочку с амбиеном и долго на нее смотрела, а потом положила обратно. Она все равно не уснет, даже приняв снотворное, а от него мысли начнут путаться, и страх только усилится.
Она легла и посмотрела на тумбочку у противоположной стороны кровати. Будильник Боба. Запасная пара очков для чтения. Книга Пола Янга «Хижина». Пару дней назад он сказал ей: «Ты должна обязательно прочесть ее. Она перевернет твое представление о мире».
Дарси выключила лампу, но перед ней тут же возникла Стейси Мур – голова в кукурузе, – и она снова включила свет. Обычно темнота была ей приятна, означая приближение сна, но только не сегодня. Сегодня в темноте был «гарем» Боба.
Это еще неизвестно. Не забывай, что ты ничего не знаешь наверняка. 
Но если в доме много кошачьей шерсти…
Хватит уже об этой шерсти! 
Она лежала, широко раскрыв глаза, а роившиеся в голове мысли беспрестанно перескакивали с одного на другое. Дарси думала о жертвах, о детях, о себе и вдруг даже вспомнила давно забытую библейскую историю, как Иисус молился в Гефсиманском саду. Решив, что в мучительных размышлениях провела не меньше часа, Дарси бросила взгляд на будильник Боба и поразилась: прошло всего двенадцать минут. Приподнявшись на локте, она повернула будильник циферблатом к стене.
Он не вернется раньше шести часов вечера завтрашнего дня… хотя формально завтра уже наступило, ведь сейчас первый час. Но все равно у нее было восемнадцать часов. Вполне достаточно, чтобы принять какое-то решение. Конечно, если бы она могла уснуть, это очень помогло бы – сон обладал способностью возвращать ясность мысли, – но рассчитывать на это не приходилось. Едва Дарси начинала впадать в полузабытье, как ей тут же вспоминались Марджори Дюваль, или Стейси Мур, или – самое ужасное – десятилетний Роберт Шейверстон. «ОН НЕ “СТРАДАЛ”». И сон тут же улетучивался. Ей вдруг подумалось, что она больше никогда не сможет уснуть. Конечно, такое невозможно, но сейчас, когда даже после полоскания во рту ощущался привкус рвоты, а сон так и не пришел, это казалось вполне реальным.
В какой-то момент ей вспомнилось, как в раннем детстве она ходила по дому и заглядывала в зеркала. Дарси прижималась к ним носом, приставив к лицу с обеих сторон ладони и задерживая дыхание, чтобы поверхность не запотела.
Застав ее за этим занятием, мама всегда ругалась. «На зеркале останется пятно, и мне придется его вытирать. Что за странное желание вечно себя разглядывать? Все равно красивее не станешь! И зачем так прижиматься к зеркалу? Ты же ничего не увидишь!»
Сколько ей тогда было лет? Четыре года? Пять? Слишком мало, чтобы объяснить: ее интересовало вовсе не отражение. Во всяком случае, не оно было главным. Дарси верила, что зеркала позволяют заглянуть в другую жизнь, что в отражении она видела не их гостиную или ванную комнату, а гостиную или ванную комнату совершенно другой семьи. Не Мэдсенов, а, например, Мэтсенов. Потому что в зеркале все было похоже, но не так, как в жизни, и если смотреть достаточно долго, то можно заметить различия. Ковер оказывался овальным, а не круглым, как у них дома, дверная ручка «меняла» защелку на щеколду, а выключатель висел с другой стороны двери. И девочка в зеркале была похожей, но не точно такой, как она. Дарси не сомневалась: они были родственницами, например зеркальными сестрами, но все же разными людьми. И ту маленькую девочку звали вовсе не Дарселлен Мэдсен, а, например, Джейн, Сандра или даже Элинор Ригби, которая по какой-то причине (по какой-то жуткой причине) подбирала рис, рассыпанный на свадьбе в церкви .
Лежа на своей стороне кровати в пятне света от прикроватной лампы, Дарси начала незаметно погружаться в полузабытье. Она подумала, что если бы сумела тогда рассказать матери о другой, не похожей на нее девочке по ту сторону зеркала, ее бы наверняка отвели к детскому психологу. Но вообще-то ее интересовала совсем не та девочка. Ее интересовал мир, существовавший в зазеркалье, и, окажись она в том, другом, доме, мир реальный продолжал бы жить своей жизнью и дожидаться ее возвращения.
Со временем эти мысли исчезли, чему немало содействовало появление новой куклы, получившей имя миссис Баттеруорт, потому что так назывался любимый сироп для блинов, и нового кукольного домика. Тогда воображение Дарси переключилось на обычную для девочек игру в дочки-матери: готовку, уборку, магазины, воспитание кукол, переодевание и тому подобное. И вот сейчас после стольких лет она снова заглянула в зазеркалье, где уже давно поселился муж повзрослевшей девочки и творил что-то ужасное.
Отличное качество за разумную цену  – любимое выражение Боба, вполне годившееся для девиза всех бухгалтеров.
Грудь вперед и нос по ветру  – неизменный ответ на вопрос «Как дела?», который знали все скауты, ходившие с Бобом в поход по «Тропе мертвеца». И наверняка среди них оказалось немало тех, кто забрал эту фразу в свою взрослую жизнь.
Мужчины предпочитают блондинок, потому что с брюнетками труднее поладить… 
Затем Дарси все-таки сморил сон, и, хотя ему было не под силу полностью снять напряжение, морщинки у нее на лбу и по углам красных и распухших от слез глаз все же немного разгладились. Она спала неглубоко и пошевелилась, услышав, как к дому подъехала машина мужа, но тут же снова провалилась в сон. Ее бы точно разбудил яркий свет фар внедорожника, осветивший потолок спальни, однако Боб предусмотрительно выключил их при подъезде к дому.

8 

По ее щеке водила бархатной лапкой кошка. Очень осторожно, но очень настойчиво.
Дарси хотела ее прогнать, но рука будто налилась свинцом. И все это происходило во сне, ведь у них не было никакой кошки. «Если в доме много кошачьей шерсти, то наверняка где-то есть и кошка», – услужливо подсказывало пробуждающееся сознание.
Теперь кошка осторожно убрала челку со лба Дарси и нежно погладила кожу, только это не могла быть кошка, поскольку кошки не разговаривают.
– Проснись, Дарси, милая. Нам надо поговорить.
Голос тихий и успокаивающий, совсем как прикосновения. Голос Боба. И не кошачья лапка, а рука мужа. Только этого не может быть, потому что он в Мон…
Она открыла глаза и увидела, что перед ней на кровати сидел действительно он и нежно гладил лицо и волосы, как часто делал, когда она раскисала. На нем была выходная тройка, которую он шутливо называл «костюмчик», пиджак расстегнут, верхняя пуговица рубашки тоже. Из кармана пиджака торчал уголок галстука, будто показывая язык. Бросив взгляд на живот, нависший над ремнем, она поймала себя на мысли, что едва не сказала: «Бобби, тебе надо поберечь сердце и последить за весом».
– Ка… – С ее губ сорвалось нечто невразумительное, похожее на карканье.
Он улыбнулся, продолжив нежно водить пальцами по ее волосам, лицу и шее. Она откашлялась и повторила вопрос:
– Как ты здесь оказался, Бобби? Сейчас… – Она подняла голову, чтобы посмотреть на будильник, но он стоял циферблатом к стене.
Продолжая улыбаться, муж бросил взгляд на наручные часы:
– Без четверти три. После нашего разговора я просидел в своем дурацком номере два часа, пытаясь убедить себя, что ошибаюсь и такого просто не может быть. Но какой смысл себя обманывать? Поэтому я сел в машину и отправился в путь. На дорогах – никого! Даже не знаю, почему я больше не езжу ночью. Надо бы это исправить. Если, конечно, я не окажусь в результате в тюрьме Шоушенк или Конкорд. Но ведь это зависит от тебя, верно?
Он продолжал гладить ее лицо. Ощущение было знакомым, и запах тоже. Раньше это ей всегда нравилось, но только не теперь, и дело даже не в этой проклятой находке в гараже. Почему она раньше не замечала, какими самодовольно собственническими были его прикосновения? Казалось, этим жестом он говорил: Хоть ты и старая псина, зато – моя старая псина! И на этот раз сделала лужу на полу, когда меня не было дома. А это плохо! Это очень плохо! 
Она оттолкнула руку Боба и села.
– Что ты такое несешь? Прокрался сюда, разбудил…
– Да, ты спала с включенным светом, я увидел его, когда подъезжал. – В его улыбке не было никакого смущения. И ничего зловещего. Перед ней был открытый и доброжелательный Боб Андерсон, в которого она влюбилась почти с первого дня знакомства. На мгновение в ее памяти промелькнула их первая брачная ночь, вспомнилось, каким нежным и ласковым он был, как не торопил ее, давая возможность привыкнуть к новому ощущению…
И сейчас он действует точно так же. 
– Ты никогда не спишь с включенным светом, Дарси. И хотя ты надела ночную рубашку, лифчик так и не сняла, что тоже на тебя не похоже. Ты просто забыла его снять, верно? Бедняжка! Совсем измучилась! – Он дотронулся до ее груди, но быстро – слава богу! – убрал руку. – И ты повернула мой будильник к стене, чтобы не видеть время. Ты очень расстроилась, и причиной был я. Мне очень жаль, Дарси. Очень, очень жаль.
– Я съела что-то, и у меня расстроился желудок. – Это было единственным, что пришло ей в голову.
Он спокойно улыбнулся:
– Ты нашла мой тайник в гараже.
– Я не понимаю, о чем ты!
– Ты постаралась сложить все так, как было, но я очень осмотрителен и внимателен. Кусочек скотча на планке был оторван, а ты его даже не заметила, так ведь? Да и как ты могла заметить? Он же прозрачный и почти не виден. А шкатулка в тайнике, которую я всегда кладу на одно и то же место, оказалась чуть сдвинута влево.
Он потянулся, чтобы погладить ее по щеке, но сразу убрал руку, когда она отстранилась.
– Бобби, я вижу, тебя что-то тревожит, но, честно, не понимаю, о чем ты. Наверное, ты просто переутомился.
Уголки его губ скорбно опустились, а глаза наполнились слезами. Невероятно! Она поймала себя на мысли, что едва не начала его жалеть. Эмоции, похоже, – всего лишь обыкновенные рефлексы, которые формируются точно так же, как и привычки.
– Мне кажется, я всегда знал, что этот день настанет.
– Но я и понятия не имею, о чем ты говоришь!
Он вздохнул:
– На обратной дороге у меня было много времени все обдумать, дорогая. И чем больше я думал, тем больше убеждался, что на самом деле все сводится к ответу на один-единственный вопрос: «ЧСД?»
– Я не…
– Тсс! – Он приложил палец к ее губам. Она уловила запах мыла. Наверное, он принял душ перед отъездом из мотеля. Очень на него похоже. – Я расскажу тебе все. Не стану ничего утаивать. Мне кажется, в глубине души мне всегда хотелось, чтобы ты знала.
Ему всегда хотелось, чтобы она знала? Господи боже! Наверняка ей предстояло услышать ужасные откровения, но сейчас хуже этих слов ничего не было.
– Я не хочу ничего знать. Что бы ты ни вбил себе в голову, я ничего не хочу знать!
– Я вижу, твой взгляд изменился, родная, а я научился читать по женскому взгляду. Даже стал настоящим экспертом. «ЧСД?» означает «Что сделает Дарси?». В данном случае – что сделает Дарси, если найдет мой тайник и то, что хранится в шкатулке? Кстати, она мне всегда очень нравилась, потому что ее подарила мне ты.
Он наклонился вперед и слегка коснулся губами ее лба. Губы у него были влажными. Впервые в жизни их поцелуй вызвал у нее тошноту, и она вдруг поняла, что может умереть, не дожив до рассвета.
А он постарается сделать так, чтобы я не «страдала». 
– Сначала я спросил себя, скажет ли тебе что-нибудь имя Марджори Дюваль. Мне бы очень хотелось ответить «нет», но иногда приходится быть реалистом. Ты никогда особенно не следила за новостями, но мы прожили достаточно долго вместе, и я знал: ты в курсе главных событий, которые обсуждаются в газетах и по телевидению. Я решил, что ты вспомнишь имя, а если даже и не вспомнишь, то узнаешь лицо по фотографии на правах. Кроме того, я не сомневался, что тебе захочется выяснить, откуда у меня эти карточки. Женщины очень любопытны. Достаточно вспомнить Пандору.
Или жену Синей Бороды , подумала она. Та заглянула в запертую комнату и нашла в ней останки своих предшественниц. 
– Боб, я повторяю, что не понимаю, о чем ты гово…
– Поэтому первое, что я сделал, так это залез в твой компьютер, открыл поисковик, которым ты всегда пользуешься, и посмотрел, на какие сайты ты заходила недавно.
– Что?!
Он довольно хмыкнул, будто она удачно пошутила.
– Ты даже не знала, что это возможно! Так я и думал, поскольку каждый раз, когда проверял, вся информация была на месте. Ты никогда ничего не стирала! – И он снова довольно хмыкнул, как делают мужья, когда их жены демонстрируют качество, которые те в них особенно ценят.
Дарси впервые почувствовала, как в ней начинает закипать гнев. Наверное, это было глупо, учитывая все обстоятельства, но что есть, то есть.
– Ты копался в моем компьютере? Мерзавец! Грязный мерзавец!
– Конечно, копался! У меня есть очень плохой друг, который совершает очень плохие поступки. В такой ситуации человеку просто необходимо быть в курсе того, чем дышат самые близкие ему люди. С тех пор как дети живут отдельно, к близким людям относишься только ты одна.
Плохой друг? Плохой друг, который совершает плохие поступки? У Дарси все поплыло в голове, но одно не вызывало сомнений: отпираться бессмысленно. Она знала, и он знал, что она знала.
– Ты посмотрела информацию не только о Марджори Дюваль. – В его голосе не было ни стыда, ни смущения, а только искренняя печаль, что им приходится об этом говорить. – Ты знаешь обо всех. – Затем он неожиданно рассмеялся. – Надо же!
Она оперлась на спинку кровати, отчего чуть отодвинулась от мужа. Это было хорошо! Все эти годы они спали, соприкасаясь бедрами и прижимаясь друг к другу, а теперь ее радовало, что она отодвинулась!
– Какой еще «плохой друг»? О чем ты?
Он склонил голову, как всегда делал, когда хотел показать, что она «не догоняет», а ему это нравится, и ответил:
– Брайан.
Сначала она не поняла и решила, что он говорит о ком-то с работы. Может, о сообщнике? Вообще-то Боб так же плохо заводил друзей, как и она, но у преступников часто имелись сообщники, так что кто знает… Волки тоже охотятся стаями!
– Брайан Делаханти, – пояснил он. – Только не говори, что никогда о нем не слышала. Я говорил тебе о нем, когда ты рассказала, что случилось с Брендолин.
Она опешила.
– Твой школьный друг? Боб, он же умер! Его сбил грузовик, когда он побежал подобрать мяч. Его нет в живых!
– Ну… – Боб смущенно улыбнулся. – И да, и нет! Я почти всегда называл его Брайан, когда говорил о нем, но в школе обращался к нему по-другому, потому что он ненавидел свое имя. Я называл его по инициалам. Би-Ди.
Она начала было спрашивать, и что с того, но тут до нее дошло. Ну конечно! Би-Ди!
Биди!

9 

Он говорил долго, и чем дольше она слушала, тем сильнее ее охватывал ужас. Все эти годы она жила с сумасшедшим, но откуда ей было знать? Его безумие походило на подземное море, поверхность которого покрыта скальными породами и толстым слоем почвы. На этой почве растут цветы. Среди них можно гулять, и никому даже в голову не придет, что под ногами скрываются бездонные глубины. А они там действительно есть. И всегда были. Он во всем винил Би-Ди – в «Биди» тот превратился позже, когда Боб стал подписывать этим именем свои послания в полицию, – но Дарси ему не верила. Она подозревала, что, возлагая всю вину на Брайана Делаханти, Боб оправдывал себя и так ему было легче вести двойную жизнь.
По словам Боба, у Би-Ди имелся план притащить в школу оружие и устроить побоище. Эта мысль пришла ему в голову в каникулы после первого года учебы в старшей школе Касл-Рока.
– Шел семьдесят первый год, – рассказывал Боб, благодушно покачивая головой, как человек, вспоминающий невинные детские шалости. – Это было задолго до того, как отцы этих вертихвосток сочли нужным за ними присматривать. И эти девчонки нас динамили! Диана Рэмадж, Лори Свенсон, Глория Хэгерти… было еще несколько, но их имен я не помню. План сложился такой. У отца Брайана в подвале хранилось штук двадцать винтовок и пистолетов, в том числе два немецких «люгера» со времен Второй мировой войны, и они нам особенно нравились. Мы хотели притащить их в школу – тогда же не было никаких обысков и рамок металлодетектора.
Мы собирались захватить крыло здания, где располагались кабинеты естественных наук, закрыть двери на цепи, убить несколько человек – в основном учителей и одноклассников, которые нам не нравились, – а остальных ребят выгнать на улицу через пожарный выход в конце коридора. Ну… почти всех. Мы хотели оставить девчонок, которые нас динамили, в качестве заложниц. Мы собирались… Би-Ди намеревался провернуть все это до приезда полиции. Он чертил схемы в тетради по геометрии и разрабатывал порядок действий, которые нам следовало предпринять. Мне кажется, в этом списке было около двадцати позиций, начиная с «Включить пожарную тревогу, чтобы создать панику». – Боб хмыкнул. – А когда все здание окажется запертым…
Он виновато улыбнулся, но Дарси показалось, что стыдился он скорее глупости плана, чем чего-то другого.
– Дальше можешь догадаться сама. Пара подростков, у которых уровень гормонов зашкаливал так, что они возбуждались от простого порыва ветра. Мы хотели сказать девчонкам, что отпустим их, если они от души трахнутся с нами. А если откажутся, нам придется их убить. И они бы точно согласились! – Он медленно кивнул головой. – Они бы согласились трахнуться, лишь бы остаться в живых. В этом Би-Ди был прав.
Боб погрузился в воспоминания, и глаза подернулись дымкой ностальгии. Ностальгии по чему? По безумным фантазиям юности? Дарси боялась себе признаться, что так и было.
– Мы не собирались покончить с собой, как эти тупые рокеры из Колорадо. Ни в коем случае! Под тем крылом был подвал, и Брайан говорил, там есть тоннель. По его словам, он начинался от кладовой и вел к старому пожарному депо по другую сторону сто девятнадцатого шоссе. В пятидесятых годах в нашем здании располагались начальная и средняя школы, и детей на переменах выводили поиграть в парк, расположенный через дорогу. А чтобы не переходить шоссе, прорыли подземный тоннель.
Боб рассмеялся, и Дарси невольно вздрогнула. Он продолжил:
– Я поверил ему, а на самом деле он все выдумал. Осенью, когда начались занятия, я спустился в подвал, чтобы увидеть все своими глазами. Кладовка, забитая бумагой и пахнущая краской, которой тогда пользовались на ротаторе, там действительно была, а вот тоннеля не было. Мне так и не удалось его найти, а искал я очень тщательно, поскольку уже тогда отличался основательностью. Не знаю, врал он или действительно думал, что тоннель существует, но его там не было. Мы бы оказались запертыми наверху, и, кто знает, могли бы в конце концов действительно покончить с собой. Трудно предугадать, как поступит четырнадцатилетний подросток, верно? В этом возрасте мальчишки как живые бомбы – они готовы взорваться в любой момент.
Вот ты и «взорвался», так ведь, Боб?  – подумала она.
– Не исключено, что в последний момент мы бы сдрейфили и пошли на попятный. А может, и нет. Би-Ди постоянно заводил меня рассказами, как мы сначала будем ощупывать девчонок, потом заставим раздеть друг друга… – Боб серьезно на нее посмотрел. – Я понимаю, это звучит как обыкновенные мальчишечьи фантазии, но они нарочно нас заводили, а затем потешались. Стоило с ними заговорить, как нас тут же поднимали на смех. А потом они собирались в углу кафетерия, смотрели на нас и смеялись. Такое никому не понравится, верно?
Он опустил взгляд на пальцы, нервно барабанившие по коленям, и вновь поднял глаза на Дарси.
– Ты должна понять, что Брайан умел убеждать. Он был намного хуже меня. Настоящий псих. Не забывай, в те годы бунтовала вся страна, вот и мы тоже.
Сомневаюсь,  подумала она.
Ее поражало, что он рассказывал обо всем так обыденно, будто насилие и убийство были вполне обычными и даже естественными компонентами сексуальных фантазий всех взрослеющих мальчишек. Может, он и правда в это верил, как в свое время верил в мифический тоннель Брайана Делаханти? Откуда ей знать? Она слушала воспоминания безумца, не в силах поверить, что им оказался Боб. Ее Боб!
– Как бы то ни было, – продолжил он, пожимая плечами, – ничего так и не произошло. В то лето Брайан выскочил на дорогу и погиб. После похорон, когда все собрались у него дома на поминки, его мать предложила мне подняться в его комнату и взять что-нибудь на память, если захочу. А я хотел! Еще бы! Я забрал его тетрадь по геометрии, чтобы никто и никогда не смог в нее заглянуть и наткнуться на план по «Великой перестрелке и оргии в Касл-Роке». Это название придумал Брайан. – Боб горько рассмеялся. – Если бы я верил в Бога, то решил бы, что Бог спас меня от самого себя. И кто знает… может, на свете действительно существует нечто… Судьба… которая распоряжается нашими жизнями.
– А тебе, значит, Судьба уготовила пытать и убивать женщин? – не выдержав, поинтересовалась Дарси.
Он с упреком взглянул на нее.
– Они были динамистками! – пояснил он, назидательно подняв палец, как делают учителя. – К тому же это был не я. Все это проделал Биди. Я просто отмечаю, что основания для этого были. И я сказал «проделал», а не «проделывает» не случайно, поскольку больше такое не повторится.
– Боб… твой друг Би-Ди давно умер. Его нет на свете почти сорок лет. Ты и сам это знаешь. В смысле, должен это понимать.
Он поднял руки, шутливо показывая, что сдается.
– Ты хочешь назвать это «самооправданием»? Наверное, именно такой диагноз поставил бы психиатр, и я рад, если ты так думаешь. Но послушай, Дарси! – Он подался вперед и упер палец ей в лоб. – Послушай и запомни: это был Брайан! Он заразил меня… Заразил своими мыслями, если можно так выразиться. Есть такие мысли, от которых просто невозможно избавиться. Как нельзя…
– …запихнуть обратно в тюбик выдавленную зубную пасту?
Он хлопнул в ладоши так громко, что она едва сдержала крик испуга.
– Вот именно! Нельзя запихнуть обратно в тюбик выдавленную зубную пасту! Брайан умер, но его идея продолжала жить. Эта идея – захватить женщин, делать с ними абсолютно все, что только заблагорассудится, – стала его призраком.
Говоря это, он перевел взгляд на потолок, а потом посмотрел влево. Дарси где-то читала, что так человек выдает свою ложь, причем ложь намеренную. Но разве было важно, кому из них он лжет – себе или ей? Она решила, что нет.
– Я не стану вдаваться в подробности, – снова заговорил он. – Для любимого человека в этом нет ничего интересного. Хочешь – верь, хочешь – нет, но я тебя очень люблю, ты – женщина моей жизни. И ты должна знать, что я этому сопротивлялся. Я боролся с этим целых семь лет, но идея Брайана не оставляла меня в покое и становилась все навязчивее. И тогда я сказал себе: «Я сделаю это один-единственный раз, чтобы навсегда покончить с этим. Чтобы выкинуть его из моей головы! Если меня поймают, значит, так тому и быть, зато я перестану постоянно об этом думать и представлять, каково это!»
– Другими словами, простое удовлетворение мужского любопытства, – безучастно заметила она.
– Можно и так сказать.
– Вроде как заглянуть в бар посмотреть, что там за шум.
Он по-мальчишески пожал плечами:
– Типа того.
– Только ты не удовлетворял любопытство, Бобби. Ты не заглядывал в бар. Ты лишал жизни женщин!
На его лице не отразилось ни чувства вины, ни стыда, абсолютно ничего. Казалось, предохранитель, который должен был защитить их отношения, перегорел еще до того, как его успели поставить. Он хмуро взглянул на нее, как мальчишка, которого никак не желают понять.
– Дарси, они были динамистками!
Ей захотелось выпить воды, но она боялась встать и сходить в ванную. Боялась, что он ее остановит, и – что потом? Что потом?
– К тому же, – продолжил он, – я не думал, что меня поймают. Надо только проявить осторожность и действовать по плану. Не по такому дурацкому, который способны разработать озабоченные четырнадцатилетние подростки, а по вполне реальному. И я понял еще кое-что: сам я этого сделать не смогу. Я только все испорчу – меня подведут нервы или замучает совесть. Потому что я – хороший человек. Таким я себя всегда считал и продолжаю считать, как бы самонадеянно это ни звучало. И у меня есть на то основания, верно? Хороший дом, хорошая жена, два чудесных ребенка, которые выросли и начинают самостоятельную жизнь. Вот почему я два года бесплатно работал казначеем города. Вот почему я каждый год помогаю Винни Эшлеру проводить в День Всех Святых акцию по добровольной сдаче крови.
Можно было попросить Марджори Дюваль сдать кровь , подумала Дарси. У нее была первая группа, положительный резус. 
Он расправил грудь и сказал с убежденностью человека, приводящего неоспоримый аргумент:
– Вот почему я занимаюсь детишками в скаутском движении. Я знаю, ты думала, я брошу это, когда Донни подрастет. Но я не бросил. Потому что дело не в нем, а совершенно в другом. Дело в людях, среди которых мы живем, в желании не только брать, но и возвращать.
– Тогда верни жизнь Марджори Дюваль. Или Стейси Мур. Или Роберту Шейверстону.
Услышав последнее имя, он вздрогнул, как от пощечины.
– Мальчик погиб случайно. Его там не должно было быть.
– А твое присутствие не было случайностью?
– Это был не я! – воскликнул Боб и добавил, с удивительным упорством не понимая всей абсурдности своих слов: – Я не прелюбодей! Это был Би-Ди! Это он заразил меня своими мыслями. Мне самому такое никогда не пришло бы в голову. Я подписал послания в полицию его именем, чтобы снять все вопросы. Конечно, я подписался немного иначе, поскольку пару раз назвал его по инициалам, когда рассказывал тебе о нем в самый первый раз. Ты об этом, наверное, и не помнишь, а вот я помню!
Дарси поразилась, с какой скрупулезностью он все продумывал и как досконально все помнил. Неудивительно, что его не поймали. Если бы она не споткнулась об эту проклятую коробку…
– Никто из них не имел ни малейшего отношения ни ко мне, ни к моему бизнесу. Это было бы очень плохо. И очень опасно. Но я много разъезжаю и очень наблюдателен. И Би-Ди, который сидит во мне постоянно, тоже. Мы выискиваем динамисток. Их всегда видно. Они носят слишком короткие юбки и нарочно выставляют напоказ бретельки лифчика. Они искушают и соблазняют мужчин. Взять хотя бы ту же Стейси Мур. Уверен, ты о ней читала. Она была замужем, но это отнюдь не мешало ей тереться об меня грудями. Она работала официанткой в кофейне Уотервилля. Я ездил туда в магазин монет Миклсона, помнишь? Пару раз ты даже составила мне компанию, когда Петс училась в колледже. А потом Джордж Миклсон умер, его сын все распродал и переехал в Новую Зеландию или еще куда-то. Так вот, эта женщина заигрывала со мной так, что ты даже представить себе не можешь, Дарси! Всегда интересовалась, не хочу ли я чем-нибудь подсластить кофе, спрашивала про бейсбол, а сама наклонялась, прижималась грудью к плечу, делала все, чтобы я возбудился. И, должен признаться, небезуспешно. Я – мужчина с естественными мужскими потребностями и реакциями, и хотя ты мне никогда не отказывала… все же… я – нормальный мужчина с повышенным содержанием тестостерона в крови. Некоторые женщины это чувствуют и пользуются этим. Это их заводит.
Он задумчиво смотрел на свои колени. Потом вдруг резко вскинул голову от неожиданной мысли. Редеющие волосы всколыхнулись и улеглись на место.
– И они все время улыбаются! Красная помада и вечная улыбка! Я всегда узнаю эти улыбки. Как и большинство мужчин. «Ха-ха, я вижу, чего ты хочешь, но дальше откровенного флирта дело не пойдет, так что довольствуйся тем, что имеешь». Я-то мог довольствоваться, а вот Би-Ди – нет! – Он медленно покачал головой. – Таких женщин очень много. Узнать их имена проще простого, а потом выяснить про них все по Интернету. Там полно информации, если знать, как искать, а уж бухгалтеры знают. Я проделывал это… десятки раз. Может, даже сто. Наверное, это мое хобби. Я собирал информацию точно так же, как коллекционировал монеты. Обычно это ничем не заканчивалось. Но иногда Би-Ди говорил: «Вот этой надо заняться вплотную, Бобби. Вот этой! Мы вместе составим план, а когда придет время, на сцену выйду я». Вот так все и происходило.
Боб сжал ее холодные вялые пальцы в своей руке.
– Ты считаешь меня сумасшедшим. Я вижу это по твоим глазам. Но я не сумасшедший, Дарси. Это все Би-Ди… или Биди, если тебе больше нравится его псевдоним для прессы. Кстати, если ты внимательно читала статьи, то наверняка заметила, что я нарочно делал много ошибок в словах и даже в адресе. Я храню список сделанных ошибок в бумажнике, чтобы обязательно повторить их в следующей записке. Это чтобы направить полицию по ложному следу. Я хочу, чтобы копы считали Биди тупым, во всяком случае, малограмотным, и они действительно так считают! За все эти годы меня допрашивали лишь один раз, и то – как свидетеля. Было это давно. Примерно через две недели после того, как Би-Ди убил Стейси Мур. Какой-то хромой старик, уходивший в отставку. Попросил меня перезвонить, если я вдруг что вспомню. Я обещал. Смех, да и только!
Он едва слышно фыркнул, как иногда делал, когда они вместе смотрели сериалы «Современная семья» или «Два с половиной человека». Подобная реакция означала, что он оценил ту или иную шутку, и до сегодняшней ночи даже увеличивала удовольствие, которое Дарси получала от забавных перипетий на экране.
– И знаешь, что еще, Дарси? Если меня поймают с поличным, я во всем признаюсь. По крайней мере мне так кажется. Вряд ли кто-нибудь может сказать наверняка, как поступит в подобной ситуации. Но никаких деталей я сообщить не смогу. Потому что я почти ничего не помню о самих… событиях. Все делает Биди, а я… даже не знаю, как сказать… Как будто отключаюсь. Похоже на амнезию. Проклятие!
Ах ты, лжец! Ты все отлично помнишь. Это видно по твоим глазам, по тому, как кривится рот. 
– А теперь… все в руках Дарселлен. – Он поднес к губам ее руку и поцеловал, будто подтверждая сказанное. – Помнишь старое выражение: «Я могу тебе сказать, но тогда мне придется тебя убить»? Оно нам не подходит. Я никогда не смог бы тебя убить. Все, что я делаю, все, что я заработал… может, и не так много, как хотелось бы… я делал и зарабатывал ради тебя. И ради детей, конечно, тоже, но в основном ради тебя. Ты вошла в мою жизнь, и знаешь, что произошло?
– Ты остановился, – сказала она.
Он просиял.
– На двадцать лет!
На шестнадцать , подумала она, но вслух ничего не сказала.
– Все эти годы, пока мы растили детей и пытались наладить бизнес с монетами – и это твоя заслуга, что мы преуспели, – я мотался по Новой Англии, составляя налоговые декларации и учреждая фонды…
– Это твоя заслуга, – поправила она и поразилась, услышав в своем голосе теплоту и покой. – Это все твои знания и опыт.
Он был так тронут, что, казалось, снова заплачет, а потом хрипло произнес:
– Спасибо, милая. Ты не представляешь, как важно для меня это услышать. Ты спасла меня. И не один раз. – Он откашлялся. – Больше десяти лет Би-Ди не давал о себе знать. Я даже решил, что он ушел. Честно. Но потом он вернулся. Как призрак. – Боб помолчал, будто обдумывая свои слова, и медленно кивнул. – Он и есть призрак. Очень плохой. Он снова начал указывать на женщин, когда я ездил по стране: «Посмотри-ка на эту. Она хочет, чтобы ты увидел ее соски, но если ты до них дотронешься, она вызовет полицию, а потом будет смеяться с подругами, наблюдая, как тебя уводят… Посмотри-ка на эту, как она облизывает губы языком. Она знает, о чем ты думаешь и чего хочешь от этих губ, знает, что дразнит тебя, и ты это понимаешь… Или вон та, что демонстрирует трусики, когда вылезает из машины, а если ты считаешь, что она делает это случайно, то ты полный кретин! Она просто «динамо», которая уверена, что ей все сойдет с рук».
Он замолчал. Потемневшие глаза смотрели в пол. Это был взгляд того Боба, который так успешно от нее скрывался двадцать семь лет. Того самого, которого он пытался выдать за призрак.
– Когда у меня появились такие мысли, я пытался их гнать. Есть журналы… Особые журналы… Я покупал их до нашего знакомства… И я подумал, что если снова… Даже не знаю… Наверное, хотел заменить реальность фантазией… Но если хоть раз попробовал это сделать по-настоящему, то никакая фантазия это не заменит.
Он говорил так, подумала Дарси, будто рассказывал о каком-то любимом деликатесе. Об икре. О трюфелях. О бельгийском шоколаде.
– Но я остановился. И держался долгие годы. Я могу снова остановиться, Дарси. На этот раз навсегда! Если у нас есть шанс. Если ты сможешь простить меня и просто перевернуть эту страницу. – Он поднял на нее влажные от слез глаза. – Ты сможешь?
Она подумала о женщине, закопанной в сугробе, о ее голых ногах, показавшихся в снегу после прохода трактора. Ее лелеяла мама, ею гордился отец, растроганный неуклюжими движениями своей маленькой любимицы в розовой пачке на празднике в школе. Дарси подумала о матери и сыне, тела которых нашли в черном ручье, почти затянутом льдом. Она подумала о женщине с головой в кукурузе.
– Мне надо подумать, – осторожно сказала она.
Он схватил ее за руки и подался вперед. Усилием воли она заставила себя стоять прямо и посмотрела ему в глаза. Это были его глаза… и не совсем его.
Может, в его словах о призраке и есть доля истины,  подумала Дарси.
– Мы не в кино, и мы не смотрим фильм, где сумасшедший муж гоняется за визжащей женой по всему дому. Если ты решишь обратиться в полицию и выдать меня, я не стану тебе препятствовать. Но я знаю, что ты думала, как это может отразиться на детях. Иначе ты была бы не той женщиной, на которой я женился. Но ты вряд ли подумала о том, что станет с тобой. Никто не поверит, что за столько лет брака ты ничего не знала… и даже не подозревала. Тебе придется уехать и жить на наши скромные сбережения, поскольку деньги всегда зарабатывал я, а в тюрьме я зарабатывать не смогу. Но и от них может ничего не остаться из-за гражданских исков. А дети…
– Никогда не упоминай детей, когда мы говорим об этом! Слышишь – никогда!
Он покорно кивнул, продолжая держать ее за руки.
– Мне однажды удалось одолеть Би-Ди, и я держался двадцать лет…
Шестнадцать , подумала она. Шестнадцать, и тебе это отлично известно. 
– …и я снова могу его одолеть. Если ты поможешь мне, Дарси. С твоей помощью я способен сделать все! Даже если он вернется через двадцать лет, что с того? Да ничего! Мне уже будет семьдесят три, а в инвалидном кресле охотиться за динамистками уже вряд ли получится. – Он засмеялся, представив эту нелепую картину, но тут же стал снова серьезным. – Послушай меня. Если я вдруг оступлюсь хоть один-единственный раз, я покончу с собой. Дети никогда ничего не узнают, и на них не скажется это… бесчестье… ведь все будет выглядеть как несчастный случай… только ты будешь знать. И будешь знать почему. Что скажешь? Мы можем перевернуть страницу?
Дарси сделала вид, что размышляет. Она действительно размышляла, правда, не в том направлении, которое ему представлялось.
А думала она вот что: Наркоманы тоже заверяют, что никогда в жизни больше не притронутся к дури. Что останавливались раньше и могут остановиться теперь. Только на самом деле все иначе, даже когда сами искренне верят в свои слова. И с ним то же самое. Что мне делать? Мне не удастся провести его, потому что мы слишком долго прожили вместе. 
Ей ответил холодный голос, о существовании которого она никогда не подозревала. Наверное, какой-то аналог голоса Би-Ди, твердящего Бобу о динамистках в ресторанах, на улицах, в дорогих кабриолетах с опущенным верхом, перешептывающихся и понимающе переглядывающихся друг с другом на балконах своих квартир.
А может, это был голос ее двойника из зазеркалья.
А почему нет?  – спросил голос. В конце концов, он же тебя… одурачил. 
Но что потом? Она понятия не имела. Все происходило здесь и сейчас, и думать нужно было именно об этом.
– Ты должен обещать остановиться, – сказала она медленно, будто с трудом подбирая слова. – Дать самую священную клятву, которую невозможно нарушить.
На лице Боба отразилось такое облегчение, что он даже стал похож на мальчишку, и она невольно растрогалась. Он редко напоминал мальчишку. Правда, этот мальчишка некогда собирался отправиться в школу с оружием.
– Я обещаю, Дарси. Клянусь! Я уже говорил.
– И мы никогда больше не будем об этом говорить.
– Обещаю.
– И ты не станешь посылать документы Дюваль в полицию.
На его лице отразилось разочарование – тоже мальчишеское, – но она была непреклонна. Он должен прочувствовать наказание, пусть даже в такой мелочи. Тогда он поверит, что сумел убедить ее.
А разве нет, Дарселлен? Разве это не так? 
– Мне мало одних обещаний, Бобби. Не по словам судят, а по делам. Ты отправишься в лес, выроешь яму и закопаешь там документы женщины.
– А когда я это сделаю, мы…
Она протянула руку и закрыла ему ладонью рот.
– Тсс! Ни слова больше! – Она постаралась придать голосу суровость.
– Хорошо! Спасибо, Дарси. Спасибо!
– Не понимаю, за что ты меня благодаришь. – А затем она заставила себя договорить до конца, хотя при одной мысли, что он будет лежать рядом, почувствовала омерзение и гадливость. – А теперь раздевайся и ложись в постель. Нам обоим надо поспать.

10 

Боб уснул, едва коснувшись головой подушки, и сразу мирно засопел, изредка похрапывая, а Дарси долго лежала с открытыми глазами, боясь, что если уснет, то проснется, почувствовав его руки у себя на горле. Как-никак он же был сумасшедшим! Добавив ее к своим предыдущим жертвам, он получит дюжину.
Но он говорил очень искренне,  подумала она, когда небо на востоке начало светлеть. Он говорил, что любит меня, и это – правда. А когда я сказала, что сохраню его тайну – а ведь к этому все и сводится, – он мне поверил. А почему бы ему не поверить? Я и себя почти убедила. 
Может ли он выполнить свое обещание? В конце концов, есть же наркоманы, которым удается излечиться! Ради себя лично она бы ни за что не стала его покрывать, но ради детей?
Я не могу! И не буду! 
А какой у меня выбор? 
Что, черт возьми, я могу поделать? 
Над этим вопросом бился ее измученный и сбитый с толку мозг, когда сон наконец взял свое.
Ей снилось, что она входит в столовую и видит женщину, прикованную цепями к их большому обеденному столу. Женщина полностью обнажена, и только на голове у нее черный кожаный капюшон, прикрывающий верхнюю половину лица.
«Я не знаю эту женщину, она мне незнакома», – подумала Дарси во сне, но вдруг та обратилась к ней с вопросом:
– Мама, это ты? – Это был голос Петры.
Дарси пыталась закричать, но во сне такое удается не всегда.

11 

Когда Дарси проснулась, чувствуя себя несчастной и совершенно разбитой, мужа в кровати не было. Часы на своей тумбочке Боб перевернул обратно, и они показывали четверть одиннадцатого. Так поздно она не просыпалась уже несколько лет, правда, и уснуть ей удалось лишь под утро, а сны были наполнены кошмарами.
Выйдя из туалета, она накинула халат, висевший в ванной комнате, и почистила зубы – во рту было противно и мерзко. «Как на дне птичьей клетки» – по образному выражению Боба наутро после редких для него случаев лишнего бокала вина за ужином или второй бутылки пива во время бейсбола. Она прополоскала рот, потянулась положить на место зубную щетку и замерла, увидев себя в зеркале. На нее смотрела женщина не средних лет, а уже пожилая: бледная кожа, глубокие складки у губ, темные мешки под глазами, всклокоченные волосы от беспокойного метания по подушке. Но ее внимание привлекло вовсе не это, и о своей внешности она думала меньше всего. Она пристально смотрела за плечо своего отражения, где сквозь открытую дверь ванной было видно их спальню. Спальня оказалась чужой. Спальня из зазеркалья. Дарси видела шлепанцы мужа, но и шлепанцы были чужими. Просто огромными, как у великана. Они принадлежали Мужу из зазеркалья. А большая кровать с мятыми простынями и скомканными одеялами? Тоже из зазеркалья. Дарси перевела взгляд на свое отражение: женщина с растрепанными волосами и испуганным взглядом воспаленных глаз. Жена из зазеркалья во всей своей красе. Ее имя тоже было Дарси, а вот фамилия – другая. Ту женщину звали миссис Брайан Делаханти.
Дарси наклонилась к зеркалу и почти коснулась носом его поверхности. Она задержала дыхание и приложила к лицу ладони, совсем как та маленькая девочка из детства в перепачканных травой шортах и спущенных белых носочках. Она долго вглядывалась в зеркало, а когда дыхания не хватило, выдохнула, и на поверхности тут же запотело пятно. Дарси вытерла его полотенцем и направилась вниз. Начинался ее первый день в качестве жены чудовища.
Под сахарницей он оставил записку.

Дарси! 
Я ушел с документами сделать так, как ты просила. Я тебя очень сильно люблю. 
Боб. 
Возле своего имени он подрисовал сердечко, чего не делал уже много лет. Она вдруг почувствовала, как на нее накатилась волна щемящей любви, такой же безудержной и властной, как аромат увядающих цветов. Ей захотелось скорбно завыть – точно так же, как сокрушалась женщина в каком-то сюжете Ветхого Завета, – но она сумела подавить крик, прижав к губам салфетку. В бачке капала вода, отсчитывая секунды жизни. Язык был похож на сухую губку, засунутую в рот. Она физически ощущала, как время – то время, что ей предстояло провести в этом доме в качестве его жены, – обволакивало ее тело смирительной рубашкой. Или укладывало в гроб. Она оказалась в мире, в который верила ребенком. Этот мир всегда был рядом и просто терпеливо ее ждал.
Урчание холодильника, звук капель в мойке, уходящие секунды. Она оказалась в зазеркалье, где реальностью оказывалось отражение.

12 

Когда Донни играл на позиции между второй и третьей базами детской бейсбольной команды «Кавендиш хардвер», ее тренировал Боб вместе с Винни Эшлером – большим любителем польских анекдотов и крепких мужских объятий. Дарси помнила, что сказал ее муж мальчишкам после поражения в финале турнира 19-го округа, видя, что многие с трудом сдерживают слезы. Это было в 1997 году, примерно за месяц до убийства Стейси Мур, голову которой он засунул в мешок с кукурузой. Его обращение к подавленным и хлюпающим носами мальчишкам было коротким, мудрым и удивительно доброжелательным. Она считала так тогда и продолжала считать и спустя тринадцать лет.
Он сказал: Я знаю, как вам сейчас плохо, но завтра снова взойдет солнце и наступит новый день. И вам станет чуть легче. А потом опять взойдет солнце, и послезавтра снова станет чуть легче. Это просто часть вашей жизни, и она осталась позади. Конечно, выиграть было бы лучше, но в любом случае это уже в прошлом. Жизнь продолжается. 
И так же продолжалась жизнь после ее злосчастного похода в гараж за батарейками. Первый долгий день, последовавший за чудовищным открытием, Дарси провела дома, она не могла себя заставить выйти на улицу, так как боялась, что, увидев ее, все сразу поймут, что произошло. Когда Боб вернулся с работы домой, он сказал:
– Милая, насчет вчерашней ночи…
– Вчера ночью ничего не было. Ты просто вернулся из командировки пораньше, вот и все.
Он опять по-мальчишески повинно опустил голову, а когда поднял ее, на лице сияла широкая, полная благодарности улыбка.
– Тогда ладно. Дело закрыто?
– Дело закрыто.
Он распахнул объятия.
– Давай тогда поцелуемся, любимая.
Она повиновалась, размышляя при этом, целовал ли он своих жертв.
Ей представилось, как он говорит: «Поработай-ка своим умелым язычком, и я не стану его отрезать. Не стесняйся вложить в это свою заносчивую душонку».
Чуть отстранившись, Боб положил руки ей на плечи.
– Все как прежде?
– Все как прежде.
– Уверена?
– Да. Сегодня я ничего не готовила и не хочу никуда выходить. Может, переоденешься и съездишь за пиццей?
– Хорошо.
– И не забудь принять таблетку от изжоги.
Он просиял:
– Обязательно!
Она смотрела, как муж мчался наверх по ступенькам, и собиралась уже сказать, чтобы он не спешил и поберег сердце, но промолчала.
Не надо.
Пусть не бережет, если не хочет.

13 

На следующий день взошло солнце. И потом тоже. Прошла неделя, две, и так – месяц. Они вернулись к прежней жизни, сложившемуся укладу долгого брака, состоявшему из мелочей и привычек. Она чистила зубы, пока он принимал душ и напевал какой-нибудь хит времен восьмидесятых не очень мелодичным голосом, но без фальши. Однако теперь Дарси чистила зубы, накинув халат, а не обнаженной, как раньше, когда отправлялась в душ сразу после Боба. Теперь она принимала душ только после его ухода на работу. Если он и заметил эту перемену, то ничего не сказал. Она снова стала посещать клуб любителей книги, объяснив небольшой пропуск другим членам, из которых только двое были мужчинами, да и то на пенсии, тем, что немного простудилась и не хотела заражать остальных, высказывая мнение о новой книге Барбары Кингсолвер. Все понимающе кивнули. Еще через неделю Дарси возобновила занятия в кружке вязания. Иногда она ловила себя на том, что, вернувшись из магазина или с почты, начинала подпевать мелодии, звучавшей по радио. Они с Бобом вечерами смотрели телевизор, причем только комедии или юмористические передачи, но никогда – сводки криминальной хроники. Теперь он приходил с работы рано и после той поездки в Монпелье никуда больше не ездил. Он установил на своем компьютере какую-то программу под названием «Скайп» и уверял, что может увидеть монеты, никуда не уезжая и не тратя деньги на бензин. Он не добавлял, что вдобавок оградил себя от искушений, но это и так было понятно. Дарси следила, читая прессу, не всплывут ли где-нибудь документы Марджори Дюваль, понимая, что если муж обманул ее в этом, то обманет и в другом. Документы так и не всплыли. Раз в неделю они ходили в один из двух недорогих ресторанов Ярмута. Боб заказывал отбивную, а Дарси рыбу. Из напитков он предпочитал чай со льдом, а она – клюквенный морс. От старых привычек трудно отказаться. Дарси считала, что зачастую от них может избавить только смерть.
Днем, когда Боб был на работе, она стала редко включать телевизор. Он мешал ей слушать успокаивающее урчание холодильника и покряхтывание их уютного дома, готовящегося к зиме. И еще телевизор мешал думать. И напоминал о том, что муж рано или поздно возьмется за старое. Она не сомневалась, что Боб будет держаться изо всех сил, но когда-нибудь Биди все равно одержит верх. Боб не станет больше посылать в полицию документы очередной жертвы, считая, что этого будет достаточно, чтобы обмануть ее, и не очень переживая, что она все равно догадается. Он решит, что теперь она его соучастница. Ей придется подтвердить, что она была в курсе. Полицейские легко заставят ее признаться, даже если она и попытается молчать.
Из Огайо звонил Донни. Бизнес стремительно набирал обороты: они получили заказ на продвижение офисного оборудования и могли выйти на национальный уровень. Дарси обрадовалась, и Боб с готовностью ее поддержал, откровенно признав, что недооценил шансы Донни на успех в столь молодом возрасте. Петра тоже звонила и сообщила, что они скорее всего выберут для подружек невесты голубые платья «колоколом» длиной по колено и такого же цвета шифоновые шарфики. Она спрашивала, как, по мнению Дарси, не будет ли это выглядеть слишком по-детски? Дарси ответила, что ей кажется это очень милым, а потом они углубились в обсуждение туфель: голубые лодочки на среднем каблуке. В Бока-Гранде заболела мать Дарси. Сначала ее даже хотели положить в больницу, но когда стали давать какое-то новое лекарство, она выздоровела. Солнце всходило и заходило. В витринах магазинов постеры с тыквенными фонарями в честь Хэллоуина сменились постерами с индейками на День благодарения, а затем и рождественскими украшениями. Первые снежинки закружились в воздухе точно по расписанию.
Когда Боб, забрав портфель, уезжал на работу, Дарси расхаживала по комнатам и надолго задерживалась у зеркал, спрашивая женщину из того, другого мира, что ей делать.
И все чаще приходила к выводу, что делать ничего не нужно.

14 

В один из не по сезону теплых дней за две недели до Рождества Боб неожиданно явился с работы сразу после обеда, громко окликая ее по имени. Дарси была наверху и читала книгу. Оставив ее на тумбочке рядом с ручным зеркалом, которое теперь постоянно там лежало, она бросилась вниз. Ее первой мыслью – ужасом, смешанным с облегчением, – было то, что все наконец закончилось. Его вычислили. Скоро сюда примчится полиция. Его заберут, а потом копы вернутся и начнут задавать старые как мир вопросы: что она знала и когда она это узнала?.. На улице выстроятся фургоны телевизионщиков. Молодые ведущие с красивыми прическами начнут трансляцию в прямом эфире от их дома.
Однако в голосе Боба не было страха. Дарси это почувствовала еще до того, как он подошел к лестнице и повернулся к ней лицом. В его голосе слышалось волнение и даже ликование.
– Боб? Что…
– Ты ни за что не поверишь! – Пальто распахнуто, лицо раскраснелось, а редкие волосы всклокочены. Как будто он всю дорогу мчался на машине с опущенными стеклами. Поскольку день был теплым, Дарси решила, что наверняка так и было.
Она осторожно спустилась вниз и остановилась на первой ступеньке, их глаза оказались на одном уровне.
– Рассказывай!
– Потрясающая удача! Ты даже не представляешь! Если и мог быть послан какой-то знак, что я – что мы! – на правильном пути, то вот он! – Боб вытянул вперед сжатые в кулаки руки. Глаза сияли и буквально искрились счастьем. – В какой руке? Выбирай!
– Боб, мне не до шу…
– Выбирай!
Она показала на правую руку, чтобы побыстрее покончить с этим. Он засмеялся:
– Ты прочитала мои мысли! Но ты всегда это умела, так ведь?
Он перевернул кулак и раскрыл его. На ладони реверсом вверх лежала одна-единственная монетка – «пшеничный цент». Обычной чеканки, но отлично сохранившаяся. Если на аверсе с изображением Линкольна нет царапин, то степень сохранности можно отнести к «хорошей» или даже «очень хорошей». Дарси потянулась за ней, но рука тут же замерла. Он кивнул, разрешая взять. Она перевернула монету, не сомневаясь, что увидит на аверсе. Ничто другое не могло привести его в такой восторг. И действительно, чеканка с ошибкой «двойная плашка», отчего цифры «1955» выглядели удвоенными. Нумизматы называют это «двойная дата».
– Господи боже, Бобби! Где?.. Ты ее купил? – На недавнем аукционе в Майами «пшеничный цент» 1955 года ушел за рекордную сумму, превышающую восемь тысяч долларов! Монета у Боба была, конечно, не в таком идеальном состоянии, но ни один коллекционер в здравом уме не уступил бы ее менее чем за четыре тысячи.
– Господи, конечно же, нет! Меня пригласили на обед в тайский ресторан «Восточные грезы», и я почти согласился, но закопался с чертовыми счетами «Вижн ассошиэйтс». Это частный банк, помнишь, я рассказывал тебе о нем? Так вот, я дал Монике десять долларов и попросил купить мне у метро сандвич и бутылку «Фрутопии». Она так и сделала, положив сдачу в тот же пакет. Я высыпал деньги… и обомлел! – Боб забрал у нее монету и поднял над головой, счастливо смеясь.
Она рассмеялась вместе с ним, а потом вдруг неожиданно вспомнила: «ОН НЕ СТРАДАЛ». В последние дни она это часто вспоминала.
– Потрясающе, правда?
– Да, – согласилась она. – Я так за тебя рада! – Как ни удивительно, но она не лукавила. За долгие годы он не раз посредничал в покупке этой монеты и вполне мог позволить себе приобрести такую для своей коллекции. Но это совсем не то, что натолкнуться на «пшеничный цент» по воле случая. Он даже запретил ей дарить ему эту монету на Рождество или день рождения. Когда-то он сказал ей, что случайная находка является самым радостным для коллекционера событием, и вот теперь он стал счастливым обладателем монеты, ради которой всю свою жизнь перебирал полученную сдачу. Его мечта осуществилась, материализовавшись из пакета вместе с сандвичем с ветчиной и индейкой.
Боб заключил Дарси в объятия. Она тоже обняла его, но быстро отстранилась.
– Как ты с ней поступишь, Бобби? Поместишь в пластиковый кубик?
Она его поддразнивала, и он это оценил. Изобразив пальцами пистолет, он прицелился ей в голову и «выстрелил». Она не возражала, потому что когда тебя убивают из воображаемого пистолета, ты не «страдаешь».
Она продолжала ему улыбаться, но после короткого приступа нахлынувшей любви снова увидела в нем того, кем он был на самом деле – Мужем из зазеркалья. Голлумом со «Своей Прелестью» .
– Ты же знаешь, что нет. Я ее сфотографирую и повешу снимок на стену, а саму монету уберу в нашу ячейку в банке. Как думаешь, она «хорошая» или «очень хорошая»?
Дарси внимательно осмотрела монету и вернула ему с виноватой улыбкой:
– Мне бы очень хотелось сказать «очень хорошая», но…
– Да, я и сам знаю, но это не важно! Дареному коню в зубы не смотрят, но трудно удержаться от искушения. Хотя она лучше, чем «весьма удовлетворительная»? Только честно, Дарси!
Если честно, я думаю, что ты снова возьмешься за старое. 
– Лучше, чем «весьма удовлетворительная», точно!
Он перестал улыбаться, и на какое-то мгновение ей даже показалось, будто он прочитал ее мысли. Следовало быть осторожной: по эту сторону зеркала тоже надо уметь хранить тайны.
– Дело вовсе не в степени сохранности. Дело в самом факте. Получить ее не от торговца, не по каталогу, а случайно найти среди мелочи, когда совершенно этого не ждешь!
– Знаю, – улыбнулась Дарси. – Будь здесь сейчас мой отец, он бы точно открыл бутылку шампанского.
– Я исправлю это досадное недоразумение сегодня за ужином, – сказал он. – Причем не в Ярмуте. Мы поедем в Портленд. В «Жемчужину побережья». Что скажешь?
– Дорогой, даже не знаю…
Он положил ей руки на плечи, как делал всегда, когда хотел показать, что говорит очень серьезно.
– Соглашайся. Сегодня будет достаточно тепло, чтобы ты смогла покрасоваться в своем лучшем летнем платье. Я слышал прогноз погоды, когда ехал домой. И я куплю столько шампанского, сколько ты сумеешь выпить. Неужели ты сможешь отказаться от такого заманчивого предложения?
– Ну… – Она подумала и улыбнулась. – Не смогу.

15 

Они выпили не одну, а целых две бутылки дорогого французского шампанского, причем пил в основном Боб. Соответственно за руль тихо урчащей маленькой «тойоты» мужа села Дарси, а он устроился на пассажирском сиденье рядом, тихонько напевая «Грошики с небес», как обычно без фальши, но и не особенно мелодично. Дарси поняла, что он пьян. Не просто навеселе, а действительно пьян. Впервые за последние десять лет. Обычно Боб очень следил за тем, сколько пил, а если на какой-нибудь вечеринке его спрашивали, почему он не пьет, часто отвечал, что алкоголь – это вор, который крадет разум. Сегодня, вне себя от радости из-за столь ценной находки, он позволил себе потерять разум, и когда он заказал вторую бутылку, Дарси поняла, как поступит. В ресторане она еще не была уверена, что сможет осуществить свой план, но, слушая, как он тихо мурлычет мелодию, окончательно решилась. Конечно, она может это сделать! Она же теперь была Женой из зазеркалья, а та знала: то, что он считал своей удачей, на самом деле было ее удачей, и ничьей другой.

16 

Дома он кинул пиджак на вешалку и притянул Дарси к себе для долгого поцелуя. Она чувствовала в его дыхании запах шампанского и сладкого крем-брюле. Неплохое сочетание, но если удастся осуществить задуманное, то потом ей вряд ли когда-нибудь захочется попробовать как одно, так и другое. Его рука скользнула вниз и остановилась на ее груди. Она немного подождала, а потом слегка оттолкнула его. На лице Боба отразилось разочарование, но оно исчезло, стоило ей улыбнуться.
– Я пойду наверх снять платье, – сказала Дарси. – В холодильнике стоит бутылка перье. Если вы принесете мне стаканчик минералки с ломтиком лайма, мистер, то не пожалеете.
Он ответил радостной – и такой родной! – улыбкой. Из всего арсенала ритуалов совместной жизни, выработанных за долгие годы брака, лишь один так и остался не возобновленным с той ночи, как он, почуяв неладное, примчался домой из Монпелье. Да, он именно почуял это, как матерый волк чует отраву. Изо дня в день Боб старательно восстанавливал свои позиции, возводя стену, подобно Монтрезору, замуровывавшему Фортунато , и секс на брачном ложе должен был стать последним камнем кладки.
Боб шутливо щелкнул каблуками и отдал салют на британский манер, приложив пальцы ко лбу и вывернув ладонь.
– Слушаюсь, мэм.
– И поторопитесь, – игриво сказала Дарси. – Не заставляйте женщину ждать.
Поднимаясь наверх, она подумала: «У меня ничего не выйдет. Кончится тем, что он меня убьет. Он считает, что не способен на это, а я уверена, что способен».
Может, так будет даже лучше. При условии, конечно, что он не станет ее сначала мучить, как мучил тех женщин. Ее устраивало любое развитие событий. Невозможно провести остаток жизни, заглядывая в зеркала. Она уже не была ребенком и не могла рассчитывать, что с возрастом это пройдет.
Дарси прошла в спальню, но только для того, чтобы положить сумочку рядом с зеркальцем на тумбочке. Потом она снова вышла и крикнула:
– Ты скоро, Бобби? Я заждалась газировки!
– Уже бегу, мэм, как раз лью ее на кусочки льда!
Слегка покачиваясь, он вышел из гостиной в холл, держа на вытянутой руке хрустальный бокал, – так обычно делают официанты в юмористических сериалах. Он оперся на перила свободной рукой и начал медленно подниматься по ступенькам, стараясь не расплескать воду с метавшимся по поверхности ломтиком лайма. Лицо светилось радостью, настроение у него было отличное. На мгновение Дарси отказалась от задуманного, но тут перед ее глазами с удивительной четкостью предстали образы Хелен и Роберта Шейверстон. Сын и мать, над которой надругались и чье тело изуродовали, лежали рядом в массачусетском ручье, уже начавшем затягиваться льдом…
– Стакан перье для леди, сию мин…
Она увидела, как в самый последний момент он вдруг догадался, и в его глазах промелькнуло нечто желтое и древнее. Не просто удивление, а ярость шока. И последние сомнения исчезли. Он никого не любил, а ее тем более. Его доброта, заботливость, внимание, открытые улыбки были не более чем искусной маскировкой. Он был раковиной, внутри которой царила пустота.
Дарси толкнула его.
Движение получилось резким, и Боб, кувыркаясь, полетел вниз, ударившись о ступеньки сначала коленями, потом рукой и, наконец, лицом. Громко хрустнула сломанная рука. Тяжелый хрустальный бокал разбился вдребезги. Боб продолжал катиться вниз, и снова хрустнула какая-то кость. Он закричал от боли и, перевернувшись в последний раз, распластался на деревянном, но очень твердом полу гостиной. Сломанная в нескольких местах рука замерла над головой, вывернувшись под неестественным углом. Шея тоже оказалась свернута, он лежал, прижавшись к полу щекой.
Дарси бросилась вниз. Наступив на кусок льда, она поскользнулась и едва удержалась на ногах, успев ухватиться за перила. Увидев, как у основания шеи Боба сзади вздулась огромная шишка, а натянувшаяся на ней кожа стала неестественно белой, она сказала:
– Не двигайся, Боб. По-моему, у тебя сломана шея.
Он с трудом закатил глаза, чтобы взглянуть на нее. Из носа сочилась кровь – похоже, он тоже был сломан, – но еще больше крови шло горлом. Захлебываясь, он сумел выдавить:
– Ты толкнула меня! Дарси, зачем?
– Не знаю, – ответила она, не сомневаясь, что им обоим известна причина. И начала плакать. Слезы катились сами собой: как-никак это был ее муж, и ему было больно. – Господи, я не знаю! На меня что-то нашло. Мне так жаль. Не шевелись, я позвоню в 911 и вызову «скорую помощь».
Он пошевелил ногой.
– Я не парализован. Слава богу! Но больно ужасно!
– Я знаю, милый.
– Вызови «скорую». Скорее!
Она прошла на кухню, бросила мимолетный взгляд на телефон и открыла дверцу шкафчика под мойкой.
– Алло? Алло? Это 911? – Дарси достала упаковку пластиковых пакетов, в которые они обычно собирали объедки от ростбифа или курицы, и вытащила один. – Меня зовут Дарселлен Андерсон. Мой адрес Шугар-Милл-лейн, 24, в Ярмуте. Записали?
Из другого ящика она достала полотенце для посуды. Слезы продолжали литься ручьем. «Наревела целое ведро слез» – как говорили в детстве. Плач помогал. Ей надо было поплакать, и не только для того, чтобы потом все выглядело правдоподобно. Боб ее муж, ему больно, и ее слезы естественны. Она его помнила, когда он еще не начал лысеть. Она помнила, как эффектно он заканчивал танец, когда они вместе кружились под песню Кенни Логгинса. Он дарил ей розы на каждый день рождения, никогда не забывал. Они летали на Бермуды, где по утрам катались на велосипедах, а после обеда занимались любовью. Они вместе построили жизнь, которой теперь настал конец. Ей было о чем поплакать. Она обернула руку полотенцем и сунула ее в пакет.
– Мне нужна «скорая»! Мой муж упал с лестницы и разбился. Мне кажется, у него сломана шея. Да! Да! Прямо сейчас!
Она вернулась в холл, пряча правую руку за спиной. Ему удалось немного отползти от ступенек, и, похоже, он пытался перевернуться на спину, но не сумел. Она опустилась на колени рядом.
– Я не упал, – сказал он. – Ты толкнула меня! Почему?
– Наверное, из-за Роберта Шейверстона, – ответила она и вытащила руку из-за спины. Слезы полились сильнее. Он увидел пластиковый пакет. И ее руку, обмотанную полотенцем. Он понял, что она собиралась сделать. Может, он и сам проделывал нечто подобное. Наверное.
Он начал кричать… только крики совсем не походили на обычные. Во рту булькала кровь, в горле что-то повредилось, и звуки, которые он издавал, больше напоминали гортанное урчание, чем крики. Она засунула пластиковый пакет ему в рот и протолкнула поглубже. При падении он лишился нескольких зубов, и она чувствовала острые края оставшихся. Если они поцарапают кожу, то неприятных объяснений не избежать.
Она выдернула руку, пока он не успел укусить, оставив полотенце и пакет у него во рту. Затем одной рукой ухватила его за подбородок, а второй за лысую макушку и крепко сдавила. Кожа на темени была очень теплой, и она чувствовала пульсацию крови. Боб попытался оттолкнуть ее, но свободной рукой была только та, что сломалась при падении, а на второй он лежал. Ноги судорожно колотились по полу, и один ботинок соскочил. Во рту у него продолжало булькать. Она задрала подол платья, освобождая ноги, и подалась вперед, чтобы сесть на него верхом. Если бы ей это удалось, она смогла бы зажать ему ноздри.
Однако до этого дело не дошло. Грудь Боба начала судорожно вздыматься, а булькающие звуки в горле переросли в подобие хрюкающего хрипа, напоминавшего скрежет, который издавал старенький «шевроле» отца, когда она училась ездить и у нее никак не получалось переключиться с первой передачи на вторую. Боб дернулся, и глаз, который был ей виден, стал похож на бычий, налился кровью. И без того багровое лицо потемнело еще сильнее и стало приобретать синеватый оттенок. Наконец он затих. Она ждала, с трудом переводя дыхание и не обращая внимания на слезы, продолжавшие литься ручьями. Глаз Боба больше не двигался и не выражал паники. Она решила, что он ум…
Неожиданно Боб резко дернулся, и ему удалось сбросить ее. Он сел, и она увидела, что верхняя половина туловища оказалась меньше обычного: судя по всему, он сломал не только шею, но и спину. Будто зевая, он широко разинул рот, из которого торчал пластиковый пакет, и встретился с ней взглядом. Она знала, что этот взгляд она никогда не забудет, но сможет с этим жить.
– Дар! А-ааа!
Он упал, громко стукнувшись затылком о пол. Дарси подползла ближе, но не прикоснулась к нему, чтобы не перепачкаться еще сильнее. Конечно, на ней были пятна его крови, но это легко объяснить, ведь она пыталась помочь ему, что совершенно естественно. Она оперлась на руку и села, стараясь восстановить дыхание и не сводя глаз с мужа. Он не шевелился. Когда прошло пять минут – если судить по маленьким золотым часикам «Мишель», которые Дарси всегда надевала на выход, – она попыталась нащупать у него пульс. Досчитала до тридцати – пульса нащупать не удалось. Она наклонилась и приложила ухо к груди, замирая от страха, что именно сейчас он очнется и схватит ее. Но ничего подобного не случилось: жизнь покинула тело Боба, его сердце перестало биться, а легкие – дышать. Все было кончено. Не испытывая ни облегчения, ни удовлетворения, Дарси целиком сосредоточилась на том, чтобы довести дело до конца, не совершив никаких ошибок. Отчасти ради себя, но главным образом ради Донни и Петс.
Она быстро прошла на кухню. Полицейские должны быть уверены, что она позвонила сразу, как только Боб упал: стоит им установить задержку, например, по успевшей свернуться крови, и неприятных вопросов не избежать. Если потребуется, я скажу, что потеряла сознание. Им придется поверить, но даже если они и не поверят, то доказать ничего не смогут. Во всяком случае, мне так кажется. 
Дарси достала из кладовки фонарь. Совсем как в тот злополучный вечер, когда она буквально наткнулась на тайну мужа. Потом вернулась к Бобу, смотревшему в потолок невидящим взглядом. Вытащив из его рта пластиковый пакет, она внимательно осмотрела тело. Он был порван в двух местах, что могло привести к проблемам… Посветив фонарем ему в рот, она увидела, что к языку прилипли два крошечных кусочка пленки, и, осторожно вынув их кончиками пальцев, убрала в пакет.
Теперь пора, Дарселлен. 
Но оказалось, еще нет. Оттянув пальцами сначала его правую щеку, потом левую, она нашла с левой стороны крошечный кусок пленки, прилипший к десне. Вытащив, убрала его к остальным. Были ли еще обрывки? Мог ли Боб проглотить их? Если да, то ей оставалось только молиться, что их не найдут, если кто-нибудь – она понятия не имела, кто именно, – вдруг решит, что необходимо сделать вскрытие.
А время шло.
Она помчалась по переходу в гараж, залезла под верстак и спрятала в тайнике перепачканный кровью пакет с полотенцем. Запечатав тайник планкой, Дарси прикрыла его коробкой с каталогами, вернулась в дом и убрала фонарь на место. Взяв трубку, она сообразила, что больше не плачет. Положив ее на рычаг, прошла через гостиную и посмотрела на распростертое на полу тело мужа. Она подумала о розах, но это не помогло. Последнее прибежище негодяев – это патриотизм, а не розы.  Услышав свой смех при этой мысли, Дарси пришла в ужас. Затем она подумала о Донни и Петре, которые обожали отца, и это сработало. Чувствуя, как снова полились слезы, она вернулась на кухню и набрала 911.
– Здравствуйте, я – Дарселлен Андерсон, нам нужна «скорая»…
– Не спешите, мэм, – сказала диспетчер, – я не понимаю, что вы говорите.
Это хорошо. 
Она откашлялась.
– Так лучше? Так понимаете?
– Да, мэм, теперь понимаю. Не волнуйтесь. Вы сказали, вам нужна «скорая»?
– Да, дом двадцать четыре по Шугар-Милл-лейн.
– С вами что-то случилось, миссис Андерсон?
– Не со мной, с мужем. Он упал с лестницы. Может, просто потерял сознание, но мне кажется, что он умер.
Диспетчер пообещала прислать «скорую» немедленно. Дарси почти не сомневалась, что с медиками прибудет и наряд местной полиции. Не исключено, что и полиции штата, если кто-то из их людей окажется поблизости. Она очень надеялась, что не окажется. Дарси перешла в прихожую и устроилась на скамье, правда, ненадолго. В застывшем взгляде лежавшего на полу Боба она читала обвинение.
Дарси накинула на плечи его пиджак и вышла на крыльцо ждать «скорую».

17 

Показания у Дарси брал местный полицейский по имени Гарольд Шрусбери. Она его не знала, зато выяснилось, что с его женой Арлин они ходили в один и тот же кружок вязания. Они разговаривали на кухне, пока врачи «скорой» осматривали тело Боба, а потом увезли, даже не подозревая, что забирают с собой кого-то куда более опасного, чем опытный бухгалтер Роберт Андерсон.
– Хотите кофе, офицер Шрусбери? Мне не трудно.
Он взглянул на ее трясущиеся пальцы и сказал, что с удовольствием сам сварит его для них обоих.
– На кухне я отлично управляюсь, – добавил он.
– Арлин никогда об этом не упоминала, – сказала она, когда он поднялся, оставив на столе раскрытый блокнот. Там было записано только ее имя, имя Боба, их адрес и номер телефона. Дарси расценила это как хороший знак.
– Она предпочитает скрывать мои таланты, – ответил Гарольд. – Миссис Андерсон, Дарси, я очень соболезную вам и не сомневаюсь, что Арлин тоже.
Дарси опять заплакала. Гарольд Шрусбери оторвал бумажное полотенце и дал ей:
– Это лучше «Клинекса».
– Видно, у вас большой опыт в этом, – сказала она.
Он проверил кофеварку, убедился, что она заправлена, и включил.
– Больший, чем мне бы хотелось, – ответил он и вернулся на место. – Вы можете рассказать, что произошло? Или лучше потом?
Она рассказала, как Боб обрадовался, когда среди мелочи нашел монету с двойной датой. Как они поехали отпраздновать это событие в «Жемчужину побережья», где он слишком много выпил. Вспомнила, как он дурачился, изображая официанта, отдавал ей честь на британский манер и щелкал каблуками, когда она попросила его принести стакан перье с ломтиком лайма. Как он стал подниматься, неся стакан на вытянутой руке, как это делают официанты. Как оступился на самом верху, и как она сама чуть не упала, поскользнувшись на кусочке льда, когда бросилась к нему.
Шрусбери пометил что-то в блокноте, закрыл его и перевел взгляд на нее:
– Хорошо. Я хочу, чтобы вы поехали со мной. Накиньте что-нибудь сверху.
– Что? Куда?
В тюрьму, конечно. Не пройти через поле «Вперед», не получить двести долларов, а сразу отправиться в тюрьму, как в игре «Монополия». Боб сумел уйти от правосудия, совершив множество убийств, а ее осудят за одно-единственное. Правда, свои он планировал тщательно, с бухгалтерской скрупулезностью. Она не знала, где совершила ошибку, но наверняка промах крылся в чем-то совсем простом. Гарольд Шрусбери скажет ей об этом на пути в отделение. Так бывает в последних главах детективов Элизабет Джордж.
– К нам домой, – ответил он. – Сегодня вы останетесь на ночь у нас с Арлин.
Она опешила:
– Я не… я не могу…
– Можете! – отрезал он тоном, не терпящим возражений. – Она убьет меня, если я оставлю вас одну. Вы этого хотите?
Дарси вытерла слезы и слабо улыбнулась:
– Нет, не хочу. Но… мистер Шрусбери…
– Гарри.
– Мне надо позвонить. Наши дети… они еще ничего не знают. – Эта мысль вызвала новые слезы, которые она стала вытирать размокшим полотенцем. Кто бы подумал, что у человека могут быть такие запасы слез? Взяв чашку с еще горячим кофе, она, сделав три больших глотка, выпила сразу половину.
– Думаю, несколько междугородних звонков нас не разорят, – ответил Гарри Шрусбери. – Послушайте… У вас есть какие-нибудь лекарства? Успокоительное?
– Ничего такого, – прошептала она. – Только амбиен.
– Тогда Арлин одолжит вам таблетку валиума, – сказал он. – Ее надо будет принять минимум за полчаса до того, как начнете звонить с таким печальным известием. А пока я свяжусь с Арлин и предупрежу, что мы едем.
– Вы очень добры.
Он открыл первый ящик кухонного шкафа, затем другой, потом третий. Когда добрался до четвертого, у Дарси перехватило дыхание. Гарри достал кухонное полотенце и передал ей:
– Это лучше бумажных.
– Спасибо, – пролепетала она. – Большое спасибо.
– Долго вы были в браке, миссис Андерсон?
– Двадцать семь лет, – ответила она.
– Двадцать семь… – задумчиво повторил он. – Господи, мне так жаль.
– Мне тоже, – сказала она, пряча лицо в полотенце.

18 

Роберта Эмори Андерсона похоронили через два дня на кладбище Ярмута. Донни и Петра поддерживали мать, пока священник говорил о скоротечности бренного существования. Погода испортилась – холодный пронизывающий ветер раскачивал голые деревья, небо затянуло мрачными тучами. Бухгалтерская фирма «Бенсон, Бейкон и Андерсон» закрылась на день, и все сотрудники пришли на похороны. Бухгалтеры в черных пальто держались группками и напоминали стаи ворон. Одни мужчины. Почему-то раньше Дарси не замечала, что женщин среди них не было.
Глаза Дарси постоянно наполнялись слезами, и она то и дело промокала их платком, который держала в руке, обтянутой черной перчаткой. Петра все время плакала, а хмурый Донни стоял с покрасневшими глазами. Интересный мужчина, хотя волосы уже начали редеть, как у отца в этом возрасте, он таким и останется.
Если, конечно, не располнеет, как Боб,  подумала она. И разумеется, если не станет убивать женщин. 
Но разве такое может передаваться по наследству?
Скоро все закончится. Донни задержится здесь всего на пару дней, поскольку дольше не сможет из-за работы. Он надеялся, что мать поймет, и она заверила, что все, конечно, понимает. Петра останется на неделю. Она сказала, что может задержаться еще, если потребуется. Дарси поблагодарила дочь за поддержку и участие, надеясь в глубине души, что та уедет не позже чем через пять дней. Ей хотелось остаться одной. Ей хотелось… нет, даже не осознать случившееся, а вновь обрести себя. И оказаться по эту сторону зеркала.
Дело не в том, что что-то пошло не так, – как раз наоборот. Она не думала, что все вышло бы так гладко, если бы планировала убийство мужа несколько месяцев. Тогда бы она наверняка все испортила, слишком многое усложнив. В отличие от Боба умение планировать никогда не было ее сильной стороной.
Никто не задавал никаких трудных вопросов. Ее объяснение было простым, правдоподобным и почти правдивым. Главным козырем являлся безоблачный брак, длившийся почти три десятка лет и не омрачавшийся ссорами или скандалами в последнее время. Какие еще нужны аргументы?
Священник пригласил членов семьи подойти к могиле.
– Спи с миром, папа, – сказал Донни и бросил горсть земли. Комья стукнули о блестящую крышку гроба. Дарси подумала, что они похожи на собачьи экскременты.
– Папа, мне так тебя не хватает! – сказала Петра и тоже бросила горсть земли.
Дарси подошла последней. Она взяла горсть земли черной перчаткой и бросила без слов.
Священник предложил всем молча помолиться, и собравшиеся скорбно склонили головы. Ветер раскачивал ветки. Вдалеке слышался шум движения на 295-й автомагистрали.
Господи, если Ты есть, сделай так, чтобы на этом все закончилось,  подумала Дарси.

19 

Но на этом все не закончилось.
Примерно через полтора месяца после похорон, когда уже прошел Новый год и погода стала ясной и морозной, в доме на Шугар-Милл-лейн раздался звонок. Дарси открыла дверь и увидела пожилого мужчину в черном пальто и теплом красном кашне. Он держал в руках старомодную фетровую шляпу с узкими полями. Глубокие морщины на лице говорили о возрасте и, как решила Дарси, о нездоровье, а редкие седые волосы были подстрижены совсем коротко.
– Да? – спросила она.
Он полез в карман и уронил шляпу. Дарси нагнулась и подняла ее, а когда выпрямилась, увидела у него в руках кожаные корочки удостоверения. Мужчина предъявил ей золотистый жетон и пластиковую карточку с фотографией, на которой он выглядел намного моложе.
– Хольт Рэмси, – представился он, будто извиняясь. – Служба главного прокурора штата. Прошу простить меня за беспокойство, миссис Андерсон. Я могу войти? Вы замерзнете, стоя на пороге в такой легкой одежде.
– Пожалуйста, входите, – пригласила она и посторонилась.
Видя его неровную походку и привычный жест правой руки, будто придерживающей что-то у бедра, она ясно вспомнила, как Боб сидел у нее на кровати, держа за холодные пальцы. Боб рассказывал и даже злорадствовал. Я хочу, чтобы копы считали Биди тупым, во всяком случае, малограмотным, и они действительно так считают! За все эти годы меня допрашивали всего один раз, и то – как свидетеля. Было это очень давно. Примерно через две недели после того, как Би-Ди убил Стейси Мур. Какой-то хромой старик, уходивший в отставку…  И вот теперь этот старик стоял в десятке шагов от того места, где умер Боб. Где она убила Боба. Хольт Рэмси выглядел больным, но глаза выдавали острый ум и проницательность. Он окинул помещение быстрым цепким взглядом и повернулся к ней.
Будь осторожна с этим человеком, Дарселлен , сказала она себе. Не расслабляйся ни на секунду. 
– Чем могу вам помочь, мистер Рэмси? – поинтересовалась она.
– Ну, если вас не затруднит, я бы не отказался от чашечки кофе: ужасно замерз. Я приехал на служебной машине, а печка там ни к черту. Если, конечно, вы не сочтете, что я требую слишком многого…
– Нет-нет, что вы. Только… могу я еще раз взглянуть на ваше удостоверение?
Он невозмутимо протянул ей удостоверение и, пока она его изучала, повесил шляпу на вешалку.
– А вот этот штамп «ОТС» под печатью означает… что вы в отставке?
– И да, и нет. – Его губы растянулись в улыбке, обнажив безупречные зубы, явно вставные. – Когда мне стукнуло шестьдесят восемь, пришлось подать в отставку, во всяком случае, формально. Но я всю жизнь проработал в полиции и прокуратуре штата, и мне как старой и заслуженной лошади выделили в конюшне почетное место, чтобы я мог спокойно дожить свой век. Держат меня там вроде талисмана.
Это вряд ли. 
– Позвольте, я повешу ваше пальто.
– Не надо, спасибо. Лучше не буду его снимать. Я ненадолго. Снега нет, так что на пол не накапает. Там просто жуткий мороз. Как сказал бы мой отец, для снега слишком холодно, а теперь я это чувствую куда сильнее, чем пятьдесят лет назад. Или даже двадцать пять.
Дарси провела Рэмси на кухню, стараясь идти медленнее, чтобы он не отстал, и спросила, сколько ему лет.
– В мае будет семьдесят восемь, – ответил он, не скрывая гордости. – Если, конечно, доживу. Я всегда добавляю эту фразу, чтобы не сглазить. До сих пор срабатывало. Какая у вас чудесная кухня, миссис Андерсон: есть место для всего, и все на своем месте. Моей жене очень бы понравилось. Она умерла четыре года назад. Внезапный сердечный приступ. Мне так ее не хватает. Наверное, как и вам – мужа.
Она почувствовала на себе испытующий взгляд его молодых и проницательных глаз, резко контрастирующих с испещренным морщинами нездоровым лицом.
Он знает. Понятия не имею откуда, но он точно знает! 
Дарси проверила, заправлена ли кофеварка, и включила ее. Потянувшись за чашками в шкаф, она спросила:
– Так о чем вы хотели меня спросить, мистер Рэмси? Или, правильнее, детектив Рэмси?
Он засмеялся, но тут же закашлялся.
– Меня уже тысячу лет никто не называл детективом. Мне больше нравится, когда ко мне обращаются просто по имени, так что зовите меня Хольт. А поговорить я вообще-то хотел с вашим мужем, но раз он умер – еще раз мои соболезнования, – то это невозможно. Да, совершенно исключено. – Он покачал головой и устроился на табурете возле массивного стола. Перекрывая шуршание пальто, в тщедушном теле хрустнула какая-то косточка. – Скажу вам честно: старику, живущему в съемной комнате – а у меня именно такая, хоть и очень приличная, – иногда надоедает смотреть телевизор и бездельничать. Вот я и подумал: а почему бы, черт возьми, не съездить в Ярмут и не задать пару вопросов жене? Конечно, сказал я себе, она может и не знать всех ответов, но почему не съездить? Нельзя же все время сидеть взаперти!
– Особенно когда мороз продолжает усиливаться, а ехать предстоит в служебной машине с плохой печкой, – заметила Дарси.
– Верно, но я поддел теплое белье, – скромно признался он.
– А у вас есть своя машина, мистер Рэмси?
– Конечно, есть, – ответил он с таким видом, будто раньше мысль поехать на ней не приходила ему в голову. – Присядьте, миссис Андерсон. Не нужно меня бояться – я слишком стар, чтобы укусить.
– Нет, сейчас будет готов кофе, – сказала она. Она боялась этого старика. Бобу тоже следовало его бояться, но теперь ему уже ничего было не страшно. – А пока вы могли бы рассказать мне, о чем хотели поговорить с мужем.
– Вы не поверите, миссис Андерсон…
– Зовите меня Дарси, ладно?
– Дарси! – воскликнул он с восхищением. – Какое чудесное старинное имя!
– Спасибо. Вам со сливками?
– Ни в коем случае! Я пью только черный, как моя шляпа. Хотя в вестернах черные шляпы носят только негодяи, а я себя всегда относил к хорошим парням, к тем, что в белых. Но разве я не имею на это права? Я всю жизнь выслеживал преступников, да и ногу повредил из-за них. В восемьдесят девятом году в автомобильной погоне. Парень убил свою жену и обоих детей. В наши дни такое преступление обычно совершают в невменяемом состоянии, под действием алкоголя или наркотиков, или если у преступника не все дома. – Для наглядности Рэмси постучал по виску скрюченным от артрита пальцем. – Но тот парень был другим. Он сделал это, чтобы получить страховку. Пытался инсценировать, как теперь говорят, «незаконное вторжение в дом». Не стану вдаваться в детали, но я начал «копать». И занимался этим целых три года. Пока наконец не собрал достаточно доказательств для ареста. Может, конечно, их бы и не хватило для признания его виновным в суде, но сообщать ему об этом было не обязательно, так ведь?
– Наверное, – согласилась Дарси, разливая дымящийся кофе. Она решила не добавлять себе сливок. И выпить как можно быстрее. Тогда кофеин быстрее поможет встряхнуться.
– Спасибо, – поблагодарил Рэмси, принимая от нее чашку. – Большое спасибо. Вы – сама доброта. Горячий кофе в холодный день – что может быть лучше? Разве что подогретый сидр с пряностями, другого даже представить не могу. Так на чем я остановился? Ах да, точно! Я рассказывал о Дуайте Шемину. Это было к югу от Хейнсвилль-Вудс, что у границы округа.
Дарси пила кофе и разглядывала Рэмси поверх чашки. У нее вдруг возникло ощущение, какое испытываешь только при долгом браке – вполне приличном, но не без проблем. Как в старой шутке: «Она знает, что он знает, а он знает, что она знает, что он знает». Это было похоже на зеркало, в котором отражается другое зеркало, а в нем еще одно, и все они уходят в бесконечность. Оставалось только выяснить, как он собирался распорядиться своим знанием. Что он мог сделать.
– Так вот… – Рэмси поставил чашку и начал машинально потирать больную ногу. – Я тогда решил спровоцировать этого парня. В том смысле, что раз у него на руках кровь женщины и двух детишек, я посчитал возможным сыграть не по правилам. И это сработало! Он бросился бежать, а я стал преследовать, и мы оказались в Хейнсвилль-Вудс, где, как поется в песне дальнобойщиков, «на каждой миле свой могильный камень». На повороте он врезался в дерево, а я – в него. И в результате получил больную ногу и стальной штырь в шею.
– Мне очень жаль. А чем это закончилось для того парня? Что он «заработал»?
Глаза Рэмси блеснули, а уголки губ чуть дрогнули и поползли вверх, растягивая сухие губы в ледяную улыбку.
– Он заработал смерть, Дарси. Избавил штат от необходимости оплачивать ему полный пансион в тюрьме Шоушенк лет сорок или пятьдесят.
– Вы совсем как «Гончая небес» , мистер Рэмси, верно?
Ничуть не смутившись, он приложил к щекам руки, вывернув их ладонями наружу, и продекламировал звонким голосом школьника:
– «Я бежал от него сквозь ночи и дни, под сводами лет, в лабиринтах мозга…» . И так далее.
– Вы это в школе выучили?
– Нет, мэм, в «Методистском молодежном братстве». В далеком, далеком детстве. Меня наградили Библией, которую я на следующий год потерял в летнем лагере. Вернее, не потерял, а ее украли. Вы можете представить, чтобы человек пал так низко, чтобы красть Библию?
– Да, – ответила Дарси.
Он засмеялся.
– Дарси, очень вас прошу, называйте меня Хольт. Пожалуйста. Так ко мне обращаются все друзья.
А вы – друг? В самом деле? 
Ответа она не знала, но в одном не сомневалась: другом Боба он точно бы не стал.
– А это единственное стихотворение, которое вы знаете наизусть, Хольт?
– Раньше я знал еще «Смерть батрака» , – сказал он, – но теперь помню только фрагмент, что дом – это место, где нас всегда примут, когда бы мы туда ни вернулись. Это верно, как считаете?
– Абсолютно!
Его светло-карие глаза пытливо искали ее взгляд. В них было даже нечто сродни бесстыдству, будто он раздевал ее мысленно, и одновременно – удовольствию. Не исключено, что по той же самой причине.
– Так о чем вы хотели спросить моего мужа, Хольт?
– Знаете, я однажды уже с ним беседовал, хотя он вряд ли об этом вспомнил бы, будь он жив. Это случилось очень давно. Тогда мы оба были намного моложе, а вы, наверное, совсем еще маленькой, если судить по вашей красоте и молодости сейчас.
Она рассеянно улыбнулась и поднялась налить себе еще кофе. Первую чашку она уже выпила.
– Думаю, вы слышали об убийствах Биди, – наконец произнес он.
– Вы говорите о маньяке, который убивал женщин, а потом посылал их документы в полицию? – Она вернулась к столу, держась совершенно спокойно. – В газетах столько об этом писали…
Он сложил из пальцев «пистолетик» – совсем как Боб! – и, наставив на нее, сымитировал выстрел.
– В самую точку! Да, мэм! «Чем больше крови, тем выше рейтинг» – таков их девиз. Мне довелось немного поработать над тем делом. Тогда я еще не вышел в отставку, но она приближалась. Меня считали человеком, который умеет докапываться до истины, прислушиваясь к своим… как бишь их…
– Инстинктам?
Снова «пистолетик»… и снова «выстрел». Казалось, будто у них двоих имелась общая тайна.
– Короче, мне поручили самостоятельное расследование, это был своего рода «свободный полет». Старый хромой Хольт ездит, куда считает нужным, показывает снимки, задает вопросы, короче… «вынюхивает». Потому что у меня всегда был на это талант, Дарси, который я с годами не утратил. Это случилось осенью девяносто седьмого года, вскоре после убийства женщины по имени Стейси Мур. Слышали о ней?
– Не думаю, – ответила она.
– Вы бы наверняка помнили, если бы видели снимки с места преступления. Ужасное убийство, даже невозможно представить, как страдала эта женщина. Но этот парень Биди долго – больше пятнадцати лет – не давал о себе знать, и все накопившееся в нем за эти годы зверство, видимо, прорвалось и обрушилось на нее. Тогдашний главный прокурор штата доверил мне это дело. «Пусть этим займется старый Хольт, – сказал он. – Все равно он сейчас ничем не занят, а так не будет путаться под ногами». Уже тогда меня звали «старым Хольтом». Наверное, из-за хромоты. Я поговорил с друзьями жертвы, родственниками, соседями и сослуживцами. Я много с кем побеседовал. Она работала официанткой в Уотервилле в ресторанчике «Саннисайд». Туда заглядывало много проезжих, поскольку рядом проходило шоссе, но меня больше интересовали ее постоянные клиенты. Мужчины.
– Это понятно, – пробормотала Дарси.
– Одним из них оказался вполне представительный человек лет сорока с небольшим. Появлялся раз в три-четыре недели и всегда садился за столик, который обслуживала Стейси. Наверное, мне не стоило об этом говорить, поскольку клиентом являлся ваш покойный супруг, а о покойниках принято говорить либо хорошо, либо никак. Но теперь, раз их обоих уже нет в живых, я подумал, что если вы меня правильно поймете… – Рэмси замолчал, явно испытывая неловкость.
– Не нужно так смущаться, – сказала Дарси, невольно улыбнувшись. А может, он специально усыплял ее бдительность? Этого она не знала. – Не мучайте себя и скажите все как есть… я уже не маленькая. Она что – флиртовала с ним? Вы об этом? Она не первая официантка, которая строила глазки проезжавшим мужчинам, даже если у тех обручальные кольца.
– Нет, не совсем так. Судя по тому, что рассказывали остальные официантки – а к их словам, понятно, надо относиться осторожно, потому что они все любили ее, – не она заигрывала с вашим мужем, а он с ней. И ей, если им верить, это не очень-то нравилось. Она говорила, что в его присутствии у нее мурашки бегали по коже.
– На моего мужа это совершенно не похоже. – По крайней мере Боб рассказывал ей все по-другому.
– Кто знает? Может, это все-таки был он, в смысле – ваш муж. А жены далеко не всегда представляют, как их благоверные ведут себя вне дома. Как бы то ни было, одна официантка сказала мне, что тот клиент ездил на внедорожнике «тойота». Она знала это точно, поскольку сама ездила на таком же. А потом несколько соседей Стейси видели похожий внедорожник возле придорожного ларька Муров за несколько дней до убийства. И даже за день до убийства.
– Но не в тот самый день?
– Нет, но такой осторожный парень, как Биди, наверняка не стал бы подставляться, как считаете?
– Наверное.
– У меня имелось описание мужчины, и за неимением лучшего я решил прочесать местность вокруг ресторана. За неделю мне удалось только натереть мозоли и пару раз выпить бесплатного кофе – конечно, никакого сравнения с вашим! – и я уже собирался сворачиваться, но тут наткнулся на одно заведение в центре города. Магазин монет Миклсона. Вам знакомо это название?
– Конечно. Мой муж коллекционировал монеты, а магазин Миклсона входил в тройку самых лучших нумизматических магазинов в штате. Сейчас его больше нет. Старый мистер Миклсон умер, а сын не стал продолжать дело.
– Все верно. Как говорится, в конце концов жизнь отнимает все: и зрение, и пружинистую походку, и даже чертов баскетбольный прыжок в броске, извините за выражение. Но тогда Джордж Миклсон был жив…
– «Грудь вперед и нос по ветру», – пробормотала Дарси.
– Вот-вот, – улыбнувшись, согласился Хольт Рэмси. – Именно так. И он узнал по описанию вашего мужа. «Так это же Боб Андерсон!» – сказал он. И знаете что? Он ездил на внедорожнике «тойота».
– Да, но он давно продал его и купил…
– «Шевроле-сабербан», верно?
– Верно, – подтвердила Дарси, складывая руки и невозмутимо разглядывая Рэмси. Они подошли к развязке. Вопрос заключался только в том, кто из супругов Андерсон интересовал сейчас старика с проницательным взглядом.
– Наверное, этот «сабербан» тоже не сохранился?
– Нет. Я продала его через месяц после смерти мужа. Дала объявление в каталоге «Анкл Генри», и машину сразу купили. Я думала, что из-за большого пробега и роста цен на бензин продать будет трудно, но ошиблась. Правда, выручила немного.
За два дня до приезда покупателя она тщательно осмотрела машину, не поленившись даже вытащить коврик багажника. Дарси ничего не нашла, но все равно заплатила пятьдесят долларов, чтобы машину помыли не только снаружи – что ее не волновало, – но и обработали паром изнутри – что волновало ее, и даже очень.
– Понятно. Старый добрый «Анкл Генри». Я продал «форд» покойной жены таким же образом.
– Мистер Рэмси…
– Хольт.
– Хольт, а вы уверены, что со Стейси Мур флиртовал именно мой муж?
– Ну, я разговаривал с мистером Андерсоном, и он открыто признал, что время от времени заезжал в «Саннисайд», но при этом утверждал, что никогда не обращал внимания ни на каких официанток и сидел, зарывшись в газету. Правда, я показал его фотографию с водительского удостоверения персоналу ресторана, и его опознали.
– А мой муж знал, что вы… проявляете к нему особый интерес?
– Нет. Для него я был просто хромым стариком, искавшим свидетелей, которые могли что-то видеть. Калек вроде меня никто не боится.
А вот я боюсь, и еще как! 
– Этих доказательств мало, – сказала она, – если, конечно, вы собирались заводить дело.
– Вы правы! – согласился он, весело рассмеявшись, но карие глаза оставались холодными. – Будь у меня улики, мы бы с мистером Андерсоном беседовали не у него в офисе, а в моем кабинете, откуда можно уйти только с моего согласия. Или, понятное дело, если вытащит адвокат.
– Может, хватит ходить вокруг да около, Хольт?
– Хорошо, – согласился он, – я не против. Сейчас каждый шаг причиняет мне боль. Чертов Дуайт Шемину, будь он проклят! И я не хочу отнимать у вас много времени, так что давайте начистоту. Мне удалось выяснить, что внедорожник «тойота» был замечен возле мест, где Биди совершил два убийства своего «первого цикла». Внедорожники были разного цвета. Также я выяснил, что в семидесятых у вашего мужа был не один такой автомобиль.
– Это правда. Ему нравилась эта модель, и он сменил старую на такую же.
– Да, мужчины часто так делают. И внедорожники пользуются особой популярностью в местах, где снег идет по полгода. Но после убийства Мур и нашей беседы ваш муж сменил машину на «шевроле-сабербан».
– Не сразу, – с улыбкой возразила Дарси. – Он продолжал ездить на «тойоте» в начале двухтысячных.
– Я знаю. Он продал ее в две тысячи четвертом году, незадолго до убийства Андреа Ханикатт на шоссе, ведущем в Нашуа. Серо-голубой «сабербан» две тысячи второго года. «Шевроле» примерно такого же года выпуска и цвета часто видели неподалеку от дома миссис Ханикатт в течение месяца, предшествовавшего ее убийству. И странная штука… – он наклонился вперед, – я нашел свидетеля, который утверждает, что номера на машине были вермонтские, а другая свидетельница – маленькая старушка, которая за неимением других дел весь день сидит у окна гостиной, наблюдая, чем занимаются соседи, – заявила, что у машины были номера штата Нью-Йорк.
– У Боба были номера штата Мэн, – сказала Дарси, – и вам это отлично известно.
– Конечно, конечно, но номера можно украсть.
– А как насчет убийства Шейверстонов, Хольт? Возле дома Хелен Шейверстон видели серо-голубой «сабербан».
– Вижу, вы знаете о деле Биди намного больше обычных обывателей. И больше, чем пытались представить вначале.
– Так его видели?
– Нет, – ответил Рэмси. – Вообще-то нет. Но серо-голубой «сабербан» видели возле ручья в Эймсбери, где нашли тела. – Он снова улыбнулся, но глаза по-прежнему оставались холодными. – Их бросили как мусор.
– Я знаю, – вздохнула она.
– Про номерной знак «шевроле» в Эймсбери никто ничего сказать не сумел, но, полагаю, он мог запросто оказаться массачусетским. Или пенсильванским. Каким угодно, только не штата Мэн. – Он подался вперед. – Биди посылал нам записки с документами жертв. Дразнил нас, бросая вызов. Может, даже хотел, чтобы мы его поймали.
– Может, и так, – согласилась Дарси, хотя сильно сомневалась.
– Записки были написаны печатными буквами. Люди, которые так делают, считают, что по ним почерк определить невозможно, но они ошибаются. У вас, случайно, не сохранилось бумаг мужа?
– То, что не забрала фирма, было уничтожено. Но я уверена, у них этих бумаг очень много. Бухгалтеры никогда ничего не выбрасывают.
Он вздохнул:
– Да, но чтобы подобная фирма их предоставила, нужно получить распоряжение суда, а для этого требуются веские основания. А их-то у меня и нет. Есть лишь ряд совпадений, хотя, по моему глубокому убеждению, это не просто совпадения, а скорее закономерности, которые, к сожалению, никак не дотягивают даже до косвенных улик. Поэтому я и приехал к вам. Боялся, что вы меня сразу выгоните, но вы оказались очень добры.
Она промолчала.
Он еще больше подался вперед и теперь почти нависал над столом, как хищная птица. Но за холодом в глазах читалось нечто, похожее на участие и даже доброту. Она очень надеялась, что не ошибалась.
– Дарси, это ваш муж был Биди?
Она понимала, что он мог записывать их разговор – это было вполне реально. Вместо ответа она лишь подняла руку, повернув ее ладонью к нему, словно защищаясь.
– И вы об этом долго не знали, так ведь?
Она снова промолчала и только смотрела на него, пытаясь прочитать мысли, как часто делают люди при общении с теми, кого хорошо знают. Только надо помнить, что перед ними не всегда то, что, как нам кажется, мы видим. Теперь Дарси знала это не хуже других.
– А потом вдруг узнали? Совершенно случайно?
– Хотите еще кофе, Хольт?
– Полчашки, – попросил он, откидываясь назад и складывая руки на тщедушной груди. – Если переусердствовать с кофе, то меня замучает изжога, а я забыл принять утром таблетку.
– У меня наверху в аптечке есть прилосек , – сказала она. – Остался от Боба. Хотите, принесу?
– Я бы не стал принимать его таблетку, даже если бы горел изнутри.
– Как хотите, – мягко сказала она и подлила кофе в его чашку.
– Вы уж меня извините. Иногда не могу справиться с эмоциями. Эти женщины… все эти женщины… и мальчик, у которого впереди была целая жизнь. Это – самое ужасное!
– Да, – согласилась она, передавая ему чашку. Дарси обратила внимание, как сильно дрожат у него руки, и подумала, что это, наверное, его последнее сражение, несмотря на пугающую остроту его ума.
– Женщина, которая слишком поздно узнаёт, кем на самом деле являлся ее муж, оказывается в очень сложном положении, – заметил Рэмси.
– Думаю, что да, – согласилась Дарси.
– И кто поверит, что после стольких лет совместной жизни она на самом деле совершенно его не знала? Совсем как птичка – не помню, как она называется, – что живет в пасти крокодила.
– Вообще-то считается, что крокодил позволяет ей жить у себя в пасти, – уточнила Дарси, – поскольку она чистит ему зубы. Выклевывает зернышки, оставшиеся в зубах. – Она постучала пальцами по столу, показывая, как клюют птицы. – Может, причина в действительности совсем другая, но в нашем случае я и правда возила Бобби к дантисту. Сам он всячески увиливал от посещения зубного врача и не выносил боли. – Неожиданно ее глаза наполнились слезами. Она вытерла их тыльной стороной ладони, проклиная себя за слабость. Сидевший напротив мужчина не станет уважать слез, пролитых по Роберту Андерсону.
А может, она ошибалась. Он улыбался и кивал:
– И еще ваши дети. Если мир узнает, что их отец – серийный убийца и мучитель женщин, то это клеймо на всю жизнь. А если все решат, что их мать покрывала его или даже помогала, как Майра Хиндли Йену Брейди , то от такого потрясения они могут и вовсе не оправиться. Вы о них слышали?
– Нет.
– Не важно. Но задайте себе вопрос: как поступить женщине, оказавшейся в таком положении?
– А что бы вы сделали, Хольт?
– Не знаю. Я в другом положении. Возможно, я и старый зануда, доживающий свой век, но у меня есть долг перед семьями убитых женщин. Они заслуживают раскрытия дела.
– Конечно, заслуживают… Но разве это что-то изменит?
– Вы знали, что у Роберта Шейверстона был откушен пенис?
Она не знала. Конечно, не знала! Дарси закрыла глаза, чувствуя, как слезы пробиваются сквозь ресницы. Он не «страдал»!  Как бы не так! Появись сейчас перед ней Боб, простирая руки и умоляя о милосердии, она бы снова его убила.
– Его отец об этом знает, – тихо произнес Рэмси. – И ему приходится жить, не забывая ни на секунду, как обошлись с ребенком, которого он любил.
– Мне очень жаль, – прошептала она. – Мне ужасно жаль.
Она почувствовала, как он взял ее за руку.
– Я не хотел вас расстраивать.
Она выдернула руку.
– Конечно, хотели! Неужели вы считаете, что мне было все равно?! Да как вы смеете?!
Он хмыкнул, сверкнув зубным протезом.
– Нет, я так не считаю. И увидел это сразу, как вы открыли дверь. – Он помолчал и добавил со смыслом: – Я сразу все увидел.
– И что вы видите сейчас?
Он поднялся и, слегка покачнувшись, выпрямился.
– Я вижу перед собой мужественную женщину, которую надо оставить в покое и не мешать жить дальше.
Она тоже поднялась.
– А как же семьи погибших, которые заслуживают раскрытия дела? – Она замолчала, не желая продолжать. Но у нее не было выбора. Этот старик приехал сюда, преодолевая мучительную боль, а теперь отпускал ее. По крайней мере ей так казалось. – А как же отец Роберта Шейверстона?
– Роберт Шейверстон умер, и его отец тоже не живет. – Рэмси заговорил спокойным и рассудительным тоном, который Дарси моментально узнала. Боб всегда переходил на него, когда разговаривал с клиентом, которого вызывали в налоговую службу для неприятных объяснений. – Не отрывается от бутылки с виски с раннего утра до позднего вечера. Если он узнает, что убийца и мучитель его сына мертв, это что-нибудь изменит? Не думаю. Вернет ли это к жизни хоть одну жертву? Нет! Горит ли сейчас убийца в вечном аду за свои преступления? Рвут ли там его тело на части, как делал он? Библия говорит, что да. Во всяком случае, об этом написано в Ветхом Завете, а поскольку все наши законы вышли оттуда, меня это вполне устраивает. Спасибо за кофе. Правда, мне придется останавливаться на всех стоянках до самой Огасты и бегать в туалет, но дело того стоило. Вы варите чудесный кофе.
Провожая Хольта до двери, Дарси впервые с того злополучного вечера, когда споткнулась о коробку в гараже, ощутила, что находится с правильной стороны зеркала. Было приятно сознавать, что кольцо вокруг Боба сжималось. Что он, оказывается, не все рассчитал безупречно, как сам считал.
– Спасибо, что заехали, – сказала она, пока Рэмси нахлобучивал шляпу. Она открыла дверь, чувствуя, как в дом потянуло морозным воздухом. Но это ее ничуть не смутило – кожу приятно холодило. – Мы еще увидимся?
– Нет. На будущей неделе я выхожу в отставку. Окончательно. И уезжаю во Флориду. Но и там не задержусь надолго, если верить врачам.
– Мне очень жа…
Он неожиданно обнял ее. Тонкие, жилистые руки оказались удивительно сильными. Дарси опешила, но не испугалась. Ей в висок уперся край шляпы, и она услышала, как старик прошептал:
– Вы поступили правильно.
И он поцеловал ее в щеку.

20 

Он медленно брел по дорожке, стараясь не наступить на лед. Походка старика. Дарси подумала, что ему надо брать с собой палку. Он уже приближался к машине, по-прежнему старательно обходя скользкие участки, когда Дарси окликнула его. Рэмси обернулся, удивленно приподняв густые брови.
– В детстве у моего мужа был друг, который погиб, попав под грузовик.
– Правда? – Слова вылетели вместе с облаком пара.
– Да, – ответила Дарси. – Вы можете это проверить. Настоящая трагедия, хотя муж говорил, что тот не был хорошим мальчиком.
– Не был?
– Нет. У него в голове все время роились опасные фантазии. Мальчика звали Брайан Делаханти, но Боб называл его Би-Ди.
Рэмси немного постоял, осмысливая услышанное, а потом кивнул:
– Это очень интересно. Может, я и посмотрю по компьютеру, что об этом писали. А может, и не стану. Это было очень давно. Спасибо за кофе.
– Спасибо за беседу.
Дарси проводила взглядом машину: Хольт водил не по возрасту – очень уверенно, может, благодаря сохранившемуся острому зрению, – и вернулась в дом. Она как будто помолодела и ощущала необыкновенную легкость. Подойдя к зеркалу в прихожей, она заглянула в него. Там было только ее отражение, и оно ей понравилось.

Нездоровье

Этот дурной сон снится мне уже неделю, но, похоже, я каким-то образом контролирую себя, потому что вырываюсь из него, прежде чем он превращается в кошмар. На этот раз он последовал за мной, и теперь мы с Эллен не одни. Что-то затаилось под кроватью. Я слышу, как оно жует.
Вы знаете, каково это – действительно испугаться, правда? Такое ощущение, что сердце останавливается, язык прилипает к нёбу, кожа холодеет, мурашки бегут по всему телу. Плавное движение шестеренок в голове сменяется безумным вращением, и весь двигатель перегревается. Я едва сдерживаю крик, вот в каком я состоянии. Думаю: Это тварь, которую я не хочу видеть. Это тварь с кресла у окна .
Потом вижу потолочный вентилятор, вращающийся на минимальной скорости. Вижу свет раннего утра, просачивающийся в узкий зазор между задернутыми портьерами. Вижу седеющие всклоченные волосы Эллен, спящей на другой половине кровати. Я здесь, в Верхнем Ист-Сайде, на пятом этаже, и все хорошо. А звуки из-под кровати…
Я отбрасываю одеяло, становлюсь коленями на пол, словно человек, собравшийся помолиться. Вместо этого поднимаю свисающее до пола покрывало и заглядываю под кровать. Сначала вижу только темный силуэт. Потом ко мне поворачивается голова и во мраке светятся два глаза. Это Леди. Не положено ей лежать под кроватью, и скорее всего она это знает (трудно сказать, что собака знает, а что – нет), но я, должно быть, оставил дверь открытой, когда ложился спать. А может, закрыл не полностью, и Леди открыла ее мордой. Наверное, она притащила с собой какую-то игрушку из ведерка в коридоре. Хорошо, что не синюю кость и не красную крысу. В них пищалки, и она точно разбудила бы Эллен. А Эллен нужен отдых. Ей нездоровится.
– Леди, – шепчу я. – Леди, пошла отсюда.
Она только смотрит на меня. Постарела и соображает хуже, чем прежде, но, как говорится, она далеко не глупа. И сейчас лежит под половиной Эллен, где мне до нее не добраться. Если я повышу голос, ей придется подползти, но она знает (я чертовски уверен, что знает), я этого не сделаю: повысив голос, точно разбужу Эллен.
И в доказательство моего вывода Леди отворачивается и продолжает жевать свою игрушку.
Но я знаю, что надо делать. Прожил с Леди одиннадцать лет, почти половину моей супружеской жизни. Есть три способа вытащить ее из-под кровати. Первый – погреметь поводком и крикнуть: «Лифт!» Второй – громыхнуть ее миской на кухне. Третий…
Я поднимаюсь и иду коротким коридором на кухню. Из буфета достаю пакет «Вкусных ломтиков», трясу. Ждать не приходится. Тут же слышится приглушенное постукивание когтей нашего кокера. Пять секунд, и она уже на кухне. Не потрудилась захватить с собой игрушку.
Я показываю ей маленькую «морковку», потом бросаю в гостиную. Из вредности, конечно, я знаю, она не собиралась пугать меня до смерти, но ведь напугала. А кроме того, старой толстухе подвигаться не во вред. Она бежит за угощением. Я задерживаюсь на кухне лишь потому, что хочу включить кофеварку, а потом возвращаюсь в спальню, на этот раз плотно закрываю за собой дверь.
Эллен спит, и ранний подъем обладает определенным преимуществом: нет нужды в будильнике. Я его выключаю. Пусть поспит чуть дольше. У нее бронхиальная инфекция. Какое-то время я очень боялся за Эллен, но теперь она пошла на поправку.
Я иду в ванную и официально открываю день чисткой зубов (я где-то прочитал, что утром ротовая полость обеззаражена как никогда, но от привычки, приобретенной в детстве, никуда не денешься). Включаю душ – струя сильная и горячая, – встаю под воду.
В душе мне лучше всего думается, и в это утро я думаю о своем сне. Мне он снился пять ночей подряд (но чего считать-то). Ничего действительно ужасного в нем не происходит, и в каком-то смысле это самое худшее, потому что, пребывая в этом сне, я знаю (и знаю абсолютно точно): что-то ужасное обязательно произойдет. Если я это допущу.
Я в самолете, салон бизнес-класса. Сижу у прохода, как мне нравится, потому что не приходится протискиваться мимо кого-то, если надо пойти в туалет. Столик опущен. На нем пакетик с солеными орешками и стакан с напитком оранжевого цвета, выглядит как коктейль «Восход солнца» с водкой, который в реальной жизни я никогда не заказывал. Полет проходит спокойно. Если облака и есть, мы летим над ними. Салон наполнен солнечным светом. Кто-то сидит в кресле у окна, и я знаю: если посмотрю на него (или на нее, или на оно), увижу нечто такое, что превратит мой дурной сон в кошмар. Если посмотрю в лицо моего соседа, могу даже лишиться рассудка. Он треснет, как яйцо, и из него выльется вся таящаяся внутри тьма.
Я быстро смываю мыльную пену с волос, выхожу из душа, вытираюсь. Моя одежда аккуратно сложена на стуле в спальне. Я беру ее и туфли и уношу на кухню, уже благоухающую ароматом кофе. Приятно. Леди свернулась у плиты, укоризненно смотрит на меня.
– Нечего на меня обижаться, – говорю я ей и киваю в сторону закрытой двери в спальню. – Правила ты знаешь.
Она опускает морду на пол между лап.
Дожидаясь кофе, я беру клюквенный сок. Есть и апельсиновый, который я обычно пью по утрам, но сегодня не хочется. Наверное, очень похож на коктейль из сна. Кофе я пью в гостиной, в компании Си-эн-эн без звука, просто читаю бегущую строку под картинкой, и, если на то пошло, ничего другого и не нужно. Потом выключаю телевизор и съедаю тарелку хлопьев из отрубей. Без четверти восемь. Принимаю решение: если на прогулке с Леди погода будет хорошая, я обойдусь без такси и на работу пойду пешком.
Погода хорошая, весна переходит в лето, все вокруг сияет. Карло, наш швейцар, стоит под навесом и говорит по мобильнику:
– Да, да, я наконец-то до нее дозвонился. Она говорит, пожалуйста, нет проблем, все равно я в отъезде. Она никому не доверяет, и я ее не виню. У нее в квартире много красивых вещей. Когда подъедете? В три? Раньше никак? – Он поднимает руку в белой перчатке, приветствуя меня, когда мы с Леди направляемся к углу.
Этот процесс у нас с Леди доведен до совершенства. Она проделывает все практически на одном и том же месте, а я шустро использую мешочек для экскрементов. Когда мы возвращаемся, Карло наклоняется, чтобы потрепать Леди по голове. Она энергично виляет хвостом, но напрасно надеется на угощение: Карло знает, что она на диете. Или должна быть.
– Я наконец-то связался с миссис Варшавски, – сообщает мне Карло. Миссис Варшавски проживает в квартире 5В, но только номинально. Вот уже два месяца как она куда-то уехала. – Она в Вене.
– В Вене, значит, – киваю я.
– Она сказала, что я могу дать отмашку дезинсекторам. Когда я ей рассказал, пришла в ужас. Вы – единственный из четырех, пяти или шести, кто не возмущался. Остальные… – Он качает головой, шумно выдыхает.
– Я вырос в Коннектикуте, в промышленном городке. И вонь, стоявшая там, притупила мое обоняние. Я улавливаю аромат кофе или духов Эллен, если она сильно надушится, но ничего больше.
– В данном случае это просто дар Божий. Как миссис Франклин? Ей все еще нездоровится?
– На работу ей идти еще рано, но чувствует она себя гораздо лучше. Одно время я даже опасался самого худшего.
– Я тоже. Она однажды вышла… в дождь, естественно…
– Такая уж Эл, – говорю я. – Ничто ее не остановит. Если считает, куда-то надо пойти, обязательно так и сделает.
– …и я подумал: Да это же настоящий могильный кашель . – Он поднимает руку в белой перчатке, жестом останавливая возражения. – Не то чтобы я действительно подумал…
– Да, с таким кашлем кладут в больницу. Но я наконец-то заставил ее пойти к доктору, и теперь… она на пути к выздоровлению.
– Хорошо, хорошо. – Потом возвращается к тому, что его действительно волнует. – Миссис Варшавски выразила крайнее недовольство, когда я ввел ее в курс дела. Я сказал, что мы скорее всего найдем протухшую еду в холодильнике, но я знаю, все гораздо серьезнее. Как и все, у кого нормальное обоняние. – Он мрачно кивает. – Они найдут дохлую крысу, помяните мои слова. Протухшая еда воняет, но по-другому. Такой запах только от мертвечины. Это крыса, точно, может, и две. Она, вероятно, перед отъездом рассыпала по квартире яд, но не хочет этого признавать. – Он наклоняется и вновь треплет Леди по голове. – Ты это чувствуешь, правда, девочка? Готов спорить, что чувствуешь.
Около кофеварки разбросаны пурпурные стикеры. Я беру со стола пурпурный блок, от которого их отрывал, и пишу еще одну записку:

Эллен! Леди я выгулял. Кофе готов. Если будешь неплохо себя чувствовать, выйди в парк. Но далеко не уходи! Нельзя тебе переутомляться, когда ты только-только пошла на поправку. Карло вновь сказал мне, что «чувствует запах дохлой крысы». Похоже, все, кто живет рядом с квартирой 5В, его чувствуют. К счастью для нас, у тебя нос забит, а у меня почти полная аносмия. Ха-ха! Если услышишь людей в квартире миссис Ва, это будут дезинсекторы. Должен хорошо подумать о новейшем чудо-препарате для мужчин. Им следовало проконсультироваться с нами, прежде чем так его называть. Помни – НЕ ПЕРЕУТОМЛЯЙСЯ. Люблю тебя. Люблю! 

Рисую полдесятка «Х» вместо черты, подписываюсь сердцем, пронзенным стрелой. Добавляю стикер к тем, что уже вокруг кофеварки. Прежде чем уйти, наполняю водой миску Леди.
До работы мне двадцать кварталов или около того, и я думаю не о новейшем чудо-препарате для мужчин, а о дезинсекторах, которые придут в три. Или раньше, если получится.
Прогулка, возможно, решение ошибочное. Этот сон – серьезная помеха полноценному ночному отдыху, и в результате я едва не засыпаю на утренней планерке в конференц-зале. Но успеваю взять себя в руки. Пит Уэнделл показывает веселенький постер для новой рекламной кампании водки «Петров». Я его уже видел – на экране компьютера в кабинете Пита, когда он возился с ним на прошлой неделе, и, взглянув вновь, понимаю, откуда взялась как минимум одна составляющая моего сна.
– Водка «Петров», – говорит Ора Маклин. Ее восхитительная грудь поднимается и опускается в театральном вздохе. – Если это пример нового русского капитализма, то кампания изначально обречена на провал. – Громкий смех более молодых мужчин, которые хотели бы видеть светлые волосы Оры на своей подушке. – Без обид, Пит, я исключительно про продукт.
– Какие обиды, – с улыбкой отвечает Пит. – Мы делаем все, что в наших силах.
На постере пара, чокающаяся на балконе, тогда как солнце садится за бухтой, заполненной дорогими яхтами. Слоган под картинкой: «ЗАКАТ. САМОЕ ВРЕМЯ ДЛЯ «ВОСХОДА» С ВОДКОЙ».
Следует дискуссия о местоположении бутылки: справа? Слева? Вверху? Внизу? – и Фрэнк Берштейн предлагает добавить на рекламную страницу рецепт коктейля, особенно для таких журналов, как «Плейбой» и «Эсквайр». Я отключаюсь, думая о коктейле, который стоит на столике в моем сне, и едва не пропускаю вопрос, адресованный мне Джорджем Слэттери. Но успеваю среагировать и отвечаю. Джорджа переспрашивать не положено.
– Я в одной лодке с Питом, – говорю я. – Продукт выбирает клиент, а я всего лишь делаю что могу.
В ответ добродушный смех. По новейшему чудо-препарату «Воннелл фармацевтикел» в этой комнате проезжались не раз и не два.
– Возможно, я кое-что покажу вам в понедельник, – продолжаю я. Не смотрю на Джорджа, но он знает, к чему я клоню. – К середине следующей недели точно. Я хочу дать Билли шанс проявить себя в полной мере. – Билли Эдерли – наш новичок, и на испытательный срок определен мне в помощники. На утренние планерки его еще не приглашают, но мне он нравится. В «Эндрюс – Слэттери» он нравится всем. Умный, энергичный, и я готов поспорить, что через год-другой он начнет бриться.
Джордж обдумывает мой ответ.
– Я надеялся увидеть концепцию сегодня. Хотя бы черновой вариант.
Тягостная пауза. Все внимательно изучают свои ногти. Для Джорджа это совсем уж близко к порицанию, и, возможно, я того заслуживаю. Неделя у меня не из лучших, и попытка свалить все на мальчишку выглядит не очень. Да и по ощущениям я делаю что-то не то.
– Ладно, – выносит вердикт Джордж, и в комнате почувствовалось облегчение. Словно дуновение холодного ветерка: появилось, и его уже нет. Никто не хочет присутствовать при публичной порке в конференц-зале в солнечное пятничное утро, а мне, естественно, не хочется ее получать. Учитывая, что и без того хватает забот.
Джордж чует недоброе , думаю я.
– Как Эллен? – спрашивает он.
– Ей лучше, – отвечаю я. – Спасибо, что спросил.
Еще несколько презентаций. Планерка закончена. Слава богу.
Я почти задремал, когда двадцать минут спустя Билли Эдерли входит в мой кабинет. Отметьте этот нюанс: я дремлю. Но тут же выпрямляюсь в надежде, что парень подумает, будто вырвал меня из глубокого раздумья. Но он, возможно, слишком взволнован, чтобы обращать внимание на мое состояние. Принес плакатную доску. Я думаю, что он нормально смотрелся бы в Поданкской старшей школе, будь у него в руках объявление о пятничном танцевальном вечере.
– Как прошла планерка? – спрашивает он.
– Без проблем.
– Нас помянули?
– Если действительно хочешь знать, да. И что ты мне приготовил, Билли?
Глубокий вдох, и он поворачивает плакатную доску лицевой стороной ко мне. Слева фирменный флакон виагры стандартного размера или около того. Справа – эта сторона рекламного объявления более заметна, о чем вам скажет любой рекламщик – фирменный флакон нашего препарата, но гораздо большего размера. Под большим флаконом слоган: ПО‐10Р, В ДЕСЯТЬ РАЗ ЭФФЕКТИВНЕЕ ВИАГРЫ!
Билли смотрит, как я разглядываю постер, и его полная надежд улыбка начинает угасать.
– Вам не нравится.
– Вопрос не в том, нравится или нет. В нашем бизнесе он так не ставится. Вопрос другой: сработает или нет. Это не сработает.
Теперь он надувается. Если бы Джордж Слэттери увидел его таким, отвел бы в дровяной сарай и в наказание запер там. У меня таких намерений нет – хотя ему, возможно, кажется, что они именно такие, – поскольку моя задача – учить его. И несмотря на то что голова занята другим, я пытаюсь делать свое дело, потому что люблю этот бизнес. Он не приносит уважения, но я все равно его люблю. Опять же слышу голос Эллен: «Надо доводить дело до конца». Если за что-то взялся – не отступай. Такая решительность иной раз даже немного пугает.
– Присядь, Билли.
Он садится.
– И сотри с физиономии эту надутость, идет? Ты похож на малыша, только что уронившего пустышку в унитаз.
Он старается изо всех сил. За что я его и люблю. Парень рук не опускает, и так и надо, если он собирается работать в агентстве «Эндрюс – Слэттери».
– Хорошая новость – я не отбираю у тебя этот проект, главным образом по одной причине: не твоя вина, что в «Воннелл фармацевтикел» дали препарату название, которое звучит как витамин. Но мы должны сделать гладенькую сумочку из этого свиного уха. В рекламе такую задачу приходится решать в семи случаях из десяти. Может, и в восьми. Поэтому слушай внимательно.
Он чуть улыбается.
– Может, мне все записать?
– Не умничай. Первое, в рекламе лекарственного средства упаковка никогда не показывается. Логотип – обязательно. Сама таблетка – иногда. Зависит от обстоятельств. Знаешь, почему «Пфайзер» показывает таблетки виагры? Потому что они синие. Потребители любят синее. И форма необычная. Потребители положительно реагируют на форму таблетки виагры. Но людям совсем не хочется видеть пузырек, в котором они покупают эти таблетки. Пузырьки вызывают у них мысли о болезни. Это понятно?
– Тогда, может, маленькая таблетка виагры и большая По‐10р? Вместо флаконов? – Он поднимает руку, проводит невидимую черту под картинкой. – «По‐10р, в десять раз больше, в десять раз лучше». Улавливаете?
– Да, Билли, улавливаю. Управление по надзору за качеством медикаментов тоже уловит. Собственно, может приказать нам убрать рекламу с таким слоганом из обращения, а это обойдется в кругленькую сумму. Не говоря о том, что мы лишимся очень хорошего клиента.
– Почему? – Билли почти скулит.
– Потому что она не в десять раз больше и не в десять раз лучше. Виагра, сиалис, левитра, По‐10р включают активное вещество с практически одинаковой, вызывающей эрекцию формулой. Поинтересуйся этим, малыш. Неплохо освежить знания и по рекламному законодательству. Хочешь доказать, что оладьи из отрубей Трепача в десять раз вкуснее оладий из отрубей Болтуна? Возможно, сумеешь, вкус – фактор субъективный. Теперь о твердости члена и отрезка времени, в течение которого он таковым остается.
– Ладно. – В голосе обреченность.
– «В десять раз больше» относительно чего-то, когда речь идет об эректальной дисфункции, не катит. Вышло в тираж, как две «ма» на одной «ка».
На его лице полное непонимание.
– «Две манды на одной кухне» . Так рекламщики называли ролики для «мыльных опер» в середине пятидесятых.
– Вы шутите!
– Отнюдь. А теперь посмотри, о чем я думаю… – Я записываю на чистом листе блокнота несколько слов, и вдруг перед мысленным взором возникают все эти стикеры около кофеварки в старой доброй квартире 5Б… почему они до сих пор там?
– А просто сказать не можете? – спрашивает парнишка, и голос далекий, словно нас разделяет тысяча миль.
– Нет, потому что в рекламном бизнесе звук не главное, – говорю я. – Никогда не доверяй рекламе, которая произносится слишком громко. Если что-то придумал, запиши и покажи кому-нибудь. Покажи лучшему другу. Или своей… ты понимаешь, жене.
– Вы в порядке, Брэд?
– Более чем. А что?
– Не знаю. У вас вдруг так странно изменилось выражение лица.
– Главное – чтобы я не выглядел странным во время презентации в понедельник. А теперь что это тебе говорит? – Я поворачиваю блокнот к нему и показываю фразу: «ПО‐10Р… ДЛЯ МУЖЧИН, КОТОРЫЕ ЛЮБЯТ, ЧТОБЫ СТОЯЛО».
– Выглядит похабной шуткой, – возражает он.
– Ход твоих мыслей понятен, но я написал фразу печатными буквами. А теперь представь себе, что она написана плавным курсивным шрифтом. Может, даже с засечками. – Я их добавляю, но с печатными буквами получается не очень. Зато получится с упомянутыми мной шрифтами. Я знаю, что получится, потому что буквально это вижу. – Теперь пойдем дальше. Подумай о фотографии крепкого, здорового мужика. В джинсах с заниженной талией, из-под которых торчат трусы. И, скажем, в футболке с отрезанными рукавами. Представь его себе с машинным маслом и грязью на бицухах.
– Бицухах?
– Бицепсах. И он стоит около автомобиля с мощным двигателем, у которого поднят капот. Теперь это тоже выглядит похабной шуткой?
– Я… Я не знаю.
– Я тоже. Полной уверенности у меня нет, но нутро подсказывает, что направление выбрано правильное. Конечно, надо еще пахать и пахать. Слоган не проработан, тут ты прав, а нужен он идеальный, потому что станет основой для роликов на ТВ и в Сети. Покрути его. Заставь работать. Помни, что ключевое слово…
Внезапно нисходит озарение, и я знаю, откуда взялась остальная часть этого чертова сна.
– Брэд?
– Ключевое слово – «стояло», – говорю я. – Потому что мужчина… если у него что-то не работает – член, замысел, жизнь, – сильно огорчается. Но не хочет сдаваться. Он помнит, как было раньше, и хочет, чтобы все вернулось на круги своя.
Да , думаю я. Да, хочет .
Билли глупо улыбается.
– Ну, не знаю.
Я тоже выдавливаю из себя улыбку. Получается она кислой, будто гири подвешены к уголкам рта. И вновь я словно переношусь в дурной сон. Потому что рядом что-то такое, на что смотреть я не хочу. Только это не сон, из которого я могу выскочить. Это – реальность.
После ухода Билли я иду в уборную. Десять часов, большинство парней нашей конторы уже отлили утренний кофе и пьют новый в маленькой столовой, так что я в гордом одиночестве. Захожу в кабинку, скидываю брюки, чтобы тот, кто войдет, увидел через щель под дверью, что я занят чем положено, но я пришел сюда только с одним делом: подумать. Или вспомнить.
Через четыре года после моего прихода в «Эндрюс – Слэттери» на мой стол лег заказ на разработку рекламной кампании для болеутоляющего средства «Скорпом». Мне и потом перепадали крупные заказы, и иной раз удавалось найти очень удачные решения, но этот был первым. Все произошло быстро. Я открыл коробку с образцом, достал пузырек с таблетками, и мое воображение тут же подсказало мне основной элемент кампании – рекламщики иногда называют его сердцевиной. Я, конечно, потянул резину, чтобы не создалось впечатление, что задачу передо мной поставили – проще некуда. Потом нарисовал несколько вариантов постеров. Эллен мне помогала. Это произошло вскоре после того, как мы выяснили, что забеременеть она не может. Причиной послужил какой-то препарат, которым в подростковом возрасте ее лечили от острой ревматической лихорадки. Она впала в депрессию, но работа над рекламой скорпома позволила отвлечься. Эллен заметно ожила.
Тогда компанией еще руководил Эл Эндрюс, так что с нашими наработками я пошел к нему. Помню, как сидел перед его столом в «пыточном кресле», обильно потея, с гулко бьющимся сердцем, пока он медленно просматривал наши макеты. Наконец, отложив их, он поднял косматую седую голову, чтобы посмотреть на меня, а последовавшая пауза затянулась, как мне показалось, на час. «Хорошо, Брэйди, – произнес он. – Больше чем хорошо, потрясающе. С клиентом встречаемся завтра, во второй половине дня. Презентация за тобой».
На презентации я не ударил в грязь лицом, и вице-президент «Дуган драг» едва не сошел с ума от счастья, когда увидел рекламный плакат с молодой работницей и пузырьком скорпома, торчащим из закатанного рукава. Эта кампания поставила скорпом в один ряд с лидерами рынка – байером , анацином, буфферином, – и к концу года мы уже рекламировали всю продукцию «Дуган драг». И в счете стояло семизначное число, начинающееся не с единицы. Часть премии я потратил на то, чтобы поехать с Эллен на десять дней в Нассау. Мы вылетели из аэропорта Кеннеди в серый, дождливый день, и я до сих пор помню, как она рассмеялась и сказала: «Поцелуй меня, милый», – когда самолет пробил облака и солнечный свет залил салон. Я поцеловал, и пара по другую сторону прохода – мы летели бизнес-классом – зааплодировала.
Я рассказал о лучшем. Худшее произошло через полчаса, когда я повернулся к ней и на мгновение подумал, что она мертва. И все потому, что спала она в неестественной позе: голова повернута к плечу, рот приоткрыт, волосы словно прилипли к иллюминатору. Эллен была молодой – я тоже, – но над ней висела реальная угроза внезапной смерти.
«Ваше состояние раньше называли бесплодием, миссис Франклин, – добавил доктор, сообщив нам плохую весть, – но в вашем случае следует назвать его счастьем. Беременность увеличит нагрузку на сердце, а ваше из-за болезни, которую плохо лечили, не такое и здоровое. Если бы вы забеременели, то последние четыре месяца вам пришлось бы провести в постели, и не факт, что риска удалось бы избежать».
Она не забеременела к тому моменту, когда мы отправились в путешествие, но две недели перед отъездом очень волновалась, да и при подъеме на высоту крейсерского полета сильно болтало… короче, выглядела она так, словно не дышит.
Потом Эллен открыла глаза. Я откинулся на спинку моего кресла у прохода, шумно выдохнул.
Она в недоумении посмотрела на меня.
– Что не так?
– Ничего. Ты выглядела во сне…
Она вытерла подбородок.
– Господи, я напускала слюней?
– Нет. – Я рассмеялся. – Но на мгновение мне показалось… что ты умерла.
Она тоже рассмеялась.
– Если бы я умерла, тебе пришлось бы отправить тело обратно в Нью-Йорк, а самому утешиться с какой-нибудь Багамой-мамой.
– Нет, – ответил я. – Я бы все равно остался с тобой.
– Что?
– Я с этим не свыкнусь. Никогда.
– Тебе придется. Через несколько дней. Потому что я начну вонять.
Эллен улыбалась. Она думала, это все игра, не осознала в полной мере, что говорил ей доктор в тот день. Она, прямо скажу, не приняла это близко к сердцу. И не знала, как выглядела, когда солнечный свет падал на ее щеки, белые как снег, нависшие веки, опустившиеся уголки рта. Но я видел и принял это близко к сердцу. Она была моим сердцем, и я храню то, что в моем сердце. Никто у меня этого не отнимет.
– Никогда, – ответил я. – Я сохраню тебя живой.
– Правда? Как? Колдовством?
– Отказом это признать. И использую главное оружие рекламщика.
– Какое же, мистер Скорпом?
– Воображение. Можем мы теперь поговорить о чем-то более приятном?
Звонок, которого я жду, раздается в половине четвертого. Не Карло – Берк Остроу, техник-смотритель нашего дома. Хочет знать, когда я приду домой, потому что запах дохлой крысы идет не из квартиры 5В, а из нашей, которая рядом. Остроу говорит, что дезинсекторы должны уйти в четыре, потому что их ждут в другом месте, но важно не это, а другое: запах идет из нашей квартиры. И, между прочим, Карло утверждает, что не видел мою жену уже неделю, только меня и собаку.
Я объясняю, что запахов практически не различаю, а у Эллен бронхит. В ее нынешнем состоянии, говорю я, она не узнает, что горят портьеры, пока детектор дыма не включит сигнализацию. Я уверен, Леди запах чувствует, говорю я ему, но для собаки вонь разлагающейся крысы, возможно, приятнее аромата «Шанель № 5».
– Я все это понимаю, мистер Франклин, но все равно должен попасть в вашу квартиру и посмотреть, что там. А если дезинсекторов придется вызывать вновь, я думаю, что этот счет придется оплачивать вам лично. И он немаленький. Я могу воспользоваться мастер-ключом, но мне будет проще, если вы…
– Да, так и мне будет проще. Не говоря уже про мою жену.
– Я пытался ей дозвонится, но она не берет трубку. – Я слышу, как подозрительность вновь прокрадывается в его голос. Я ведь все объяснил, рекламщики это умеют, но убедить в собственной правоте обычно удается секунд на шестьдесят или около того.
– Возможно, она выключила звонок. И лекарства, которые прописал врач, вызывают у нее сонливость.
– Когда вы придете домой, мистер Франклин? Я могу задержаться до семи. Потом останется Альфредо. – Нотка пренебрежения в голосе указывает, что мне лучше не вести дел с этим не знающим английского мокроспином .
Никогда, думаю я. Не приду домой никогда . Собственно, меня там вообще не было. Нам с Эллен так понравились Багамы, что мы перебрались в Кэбл-Бич, а я устроился на работу в маленькую фирму в Нассау. Рекламирую круизные рейсы, распродажи электроники, открытия супермаркетов. А вся эта нью-йоркская мишура – сладкий сон, из которого я могу выскользнуть в любую минуту.
– Мистер Франклин? Вы на связи?
– Конечно. Просто задумался. И вот что я вам скажу. Если уйду с работы прямо сейчас и возьму такси, то приеду через двадцать минут. Но у меня совещание, на котором мое присутствие обязательно, поэтому давайте встретимся в моей квартире в шесть?
– Как насчет вестибюля первого этажа, мистер Франклин? И в вашу квартиру мы поднимемся вместе.
Меня так и подмывает спросить, как, по его мнению, я смогу избавиться от трупа убитой мною жены в час пик, потому что думает он именно об этом. Возможно, эта версия для него не главная, но точно не первая с конца. Он предполагает, что я воспользуюсь грузовым лифтом? Или, может, печью для сжигания мусора?
– Вестибюль так вестибюль, – отвечаю я. – В шесть, максимум в четверть седьмого, если не успею.
Я кладу трубку на рычаг и направляюсь к лифтам. Мимо столовой. Билли Эдерли стоит в дверях, пьет «Ноззи». Это отвратительная газировка, но у нас в автомате другой нет. Компания-производитель – наш клиент.
– Куда направляетесь?
– Домой. Позвонила Эллен. Ей нездоровится.
– Брифкейс не берете?
– Нет. – Не думаю, что брифкейс понадобится мне в ближайшее время. Может, вообще не понадобится.
– Я работаю над новой композицией По‐10р. По-моему, получится супер.
– Я в этом уверен, – отвечаю я и не кривлю душой. Карьера Билли Эдерли скоро пойдет в гору, и это хорошо. – Должен бежать.
– Само собой, понимаю. – Ему двадцать четыре, и он ничего не понимает. – Передайте ей мои наилучшие пожелания.
Каждый год в «Эндрюс – Слэттери» берут полдесятка стажеров: так начинал и Билли Эдерли. Все подают большие надежды, и поначалу такие надежды подавал и Фред Уиллец. Я взял его под свое крыло, а потому мне поручили и уволить его – наверное, можно сказать и так, хотя стажеров по-настоящему не нанимают на работу, – после того, как выяснилось, что он – клептоман, решивший, что склад расходных материалов – его охотничьи угодья. Одному Богу известно, сколько и чего он уворовал, прежде чем Мария Эллингтон как-то днем застукала его, когда он засовывал в брифкейс – размером с чемодан – пачку бумаги для ксерокса. Тогда же выяснилось, что он еще и ку-ку. Устроил дикий скандал, когда я сказал ему, что больше он здесь не работает. Пит Уэнделл вызвал охрану, потому что парень продолжал орать на меня, и его вывели силой.
Вероятно, старина Фредди хотел сказать гораздо больше, чем успел, потому что начал отираться у моего дома и обращался ко мне, когда я приходил домой. Правда, держался на расстоянии, и копы заявили, что он всего лишь пользуется правом свободно высказывать свою точку зрения. Но боялся я не его рта. Думал о том, что он мог украсть канцелярский или инструментальный ножи, не говоря уже о картриджах и пятидесяти пачках бумаги. Тогда я и попросил Альфредо дать мне ключ от двери черного хода и заходил в дом через нее. Произошло это в сентябре или октябре. Юный мистер Уиллец сдался, когда похолодало, отправился высказывать свои претензии куда-то еще, но Альфредо не попросил меня вернуть ключ, а я – не вернул. Наверное, мы оба про него забыли.
В итоге я не называю таксисту мой адрес, а прошу высадить меня в соседнем квартале. Расплачиваюсь, оставляю щедрые чаевые – это всего лишь деньги – и проулком иду к двери черного хода. У меня замирает сердце, потому что ключ не поворачивается, но я его чуть дергаю – и победа! В грузовом лифте стены обиты войлоком, чтобы не царапать мебель, которую поднимают на нем. Предварительное знакомство с палатой для буйных, куда меня поместят , думаю я, но это, конечно, преувеличение. Мне, вероятно, придется взять отгул на работе, и я наверняка нарушил условия договора аренды, но…
Что я, собственно, сделал?
Если на то пошло, что я делал последнюю неделю?
– Удерживал ее в живых, – говорю я, когда лифт останавливается. – Потому что не вынес бы ее смерти.
Она и не мертва , говорю я себе. Ей просто нездоровится .
Для слогана никак не годится, но в последнюю неделю фраза эта служила мне отлично, а в рекламном бизнесе короткие сроки очень важны.
Я вхожу в квартиру. Воздух застывший и теплый, но никакого запаха нет. Так я говорю себе, и в рекламном бизнесе воображение – основа основ.
– Дорогая, я дома, – зову я. – Ты проснулась? Тебе лучше?
Видимо, я забыл закрыть дверь в спальню перед тем, как уйти, потому что оттуда выходит Леди. Облизывается. Бросает на меня виноватый взгляд, потом бредет в гостиную, опустив хвост. Не оглядывается.
– Дорогая? Эл?
Я прохожу в спальню. Вновь вижу только всклоченные волосы и очертания тела под одеялом. Одеяло чуть сдвинуто, и я знаю, что она вставала – хотя бы только затем, чтобы выпить кофе, – а потом вновь легла. В прошлую пятницу я пришел домой, и она не дышала: вот с тех пор так много спит.
Я обхожу кровать с ее стороны и вижу свисающую руку. От нее осталось немного: кости и клочья мышц. Я смотрю на нее и думаю, что возможны два варианта восприятия увиденного. Если исходить из первого, то надобно усыпить мою собаку, вернее, собаку Эллен, ее Леди всегда любила больше. Если из второго: можно сказать, что Леди тревожилась и пыталась разбудить Эллен. Поднимайся, я хочу пойти в парк. Поднимайся, давай поиграем в мои игрушки.
Я убираю руку под одеяло. Так она не замерзнет. Потом я отгоняю мух. Не припоминаю, чтобы раньше видел их в нашей квартире. Они, наверное, унюхали дохлую крысу, о которой говорил Карло.
– Ты знаешь Билли Эдерли? – спрашиваю я. – Я отдал ему этот чертов По‐10р и думаю, он справится.
Эллен не реагирует.
– Ты не можешь умереть, – говорю я. – Это неприемлемо.
Эллен не реагирует.
– Хочешь кофе? – Я смотрю на часы. – Или поесть? У нас есть куриный суп. В пакетике, его надо разводить водой. Он не так и плох, когда горячий. Что скажешь, Эл?
Эллен не реагирует.
– Хорошо, – говорю я, – хорошо. – Помнишь, как мы полетели на Багамы, милая? Только начали плавать с трубкой и маской, как тебе пришлось отказаться, потому что у тебя полились слезы. А когда я спросил, что такое, ты ответила: «Они такие красивые».
Только теперь слезы льются у меня.
– Ты уверена, что не хочешь встать и немного пройтись? Я открою окна, чтобы проветрить квартиру.
Эллен не реагирует.
Я вздыхаю. Приглаживаю всклоченные волосы.
– Хорошо, – говорю я, – тогда почему бы тебе еще немного не поспать? Я посижу рядом.

Послесловие

Повести этого сборника довольно жесткие, и я допускаю, что читать их было нелегко. Поверьте, что и писать их мне было ничуть не легче. Когда меня спрашивают, как я работаю, я обычно отшучиваюсь или рассказываю какой-нибудь забавный эпизод из своей жизни. Верить этому нельзя, как вообще нельзя верить беллетристу, рассказывающему о себе. Это своего рода уход от ответа, только более дипломатичный, чем позволяли себе мои американские предки, прямо указывавшие чрезмерно любопытным собеседникам, что это не их дело. Но если честно, я всегда, со времен написания первого романа «Долгая прогулка», который создал в восемнадцать лет, относился к работе исключительно серьезно.
Я невысокого мнения о писателях, которые считают беллетристику несерьезным жанром, и совсем низкого о тех, кто отрицает ее актуальность. Беллетристика вовсе не легкая игра воображения и отнюдь не утратила злободневности. Она позволяет нам понять жизнь и тот зачастую ужасный мир, в котором мы живем. С ее помощью мы отвечаем на вопрос: «Почему подобное возможно?» Беллетристика помогает осознать, что причина для каких-то жутких событий порой действительно существует.
Еще до того как я, будучи молодым человеком, которого теперь мне трудно понять самому, начал писать в общежитии колледжа «Долгую прогулку», я чувствовал: хорошую беллетристику обязательно отличает напористость и агрессивность. Она должна «бить в лицо», а иногда даже кричать. Я вовсе не противник книг, где описываются необычные люди в обычных житейских ситуациях. Но как читателя и писателя меня гораздо больше интересуют обычные люди в необычных ситуациях. Я хочу вызвать в читателях эмоциональную и даже «животную» реакцию. Я не из тех, кто стремится заставить читателя думать. Конечно, это нельзя понимать буквально, поскольку если сюжет хорош, а герои узнаваемы, то на смену эмоциям обязательно придут мысли, когда книга прочитана и – часто с облегчением – отложена в сторону. Я помню, как лет в тринадцать читал роман Джорджа Оруэлла «1984», испытывая растущее смятение, возмущение и гнев, и как скорее хотел добраться до конца. Ну и что в этом плохого? Особенно учитывая, что я неизменно вспоминаю о ней, когда какой-нибудь политик, вроде Сары Пэйлин с ее скандальными заявлениями о смертной казни, пытается выдать белое за черное и наоборот.
И вот во что еще я верю: если вы идете в какое-нибудь особенно темное место, похожее на ферму Уилфа Джеймса в Небраске из повести «1922 год», нужно обязательно прихватить с собой яркий фонарь и освещать все вокруг. Если вы не хотите что-то видеть, то зачем вообще вступать в царство Тьмы? Больше сорока лет я не забываю слова, сказанные по этому поводу великим писателем-натуралистом Фрэнком Норрисом, одним из моих литературных кумиров: «Я никогда не раболепствовал; я никогда не снимал шляпы перед Модой и не протягивал ее за милостыней. Клянусь Богом, я всегда говорил правду!»
Вы можете возразить, что я очень даже неплохо заработал на литературном поприще, что же до правды… то разве она не относительна? Да, мои книги принесли немало денег, но я писал их не ради обогащения. Создавать романы ради заработка – пустое и неблагодарное занятие. А правда у каждого своя. Но если мы говорим о литературе, писатель обязан искать правду только в своем сердце. Это далеко не всегда будет правдой читателя или критика, но пока писатель излагает свою правду, не раболепствует и не заискивает перед Модой, с ним все в порядке. Я презираю писателей, которые намеренно лгут, писателей, чьи герои поступают не так, как реальные люди. Плохая литература – это не просто плохой язык и описания действий, поступков и ситуаций, каких не бывает в жизни. Плохая литература обычно возникает из упрямого нежелания смотреть правде в глаза, нежелания признавать выбивающиеся из общего ряда факты. Например, того, что убийца вполне может помочь старушке перейти улицу.
В этом сборнике я попытался показать, на что способны люди в отчаянном положении. Мои герои вовсе не лишены надежд, но на их примере становится ясно, что наши самые заветные мечты – в том числе и в отношении окружающих и общества, в котором мы живем, – могут так никогда и не осуществиться. Но мне кажется, ясно и другое. Величие зиждется не на успехе, а на стремлении поступить правильно… а когда мы проявляем слабость или осознанно пасуем перед брошенным нам вызовом, вот тогда наступает ад.
Повесть «1922 год» была навеяна документальной книгой Майкла Лизи «Смертельно опасное путешествие в Висконсин», опубликованной в 1973 году. Разглядывая помещенные в книге фотографии маленького городка Блэк-Ривер-Фоллс, я был поражен безликостью сельского ландшафта и снимками жителей с печатью лишений на суровых лицах. Именно это ощущение мне и хотелось передать в повести.
В 2007 году я ехал по 84-й федеральной автостраде на встречу с читателями в западной части штата Массачусетс и остановился на придорожной стоянке, чтобы перекусить. Типичный рацион здорового питания Стивена Кинга составляет бутылка минералки и шоколадный батончик. Когда я вышел из закусочной, то увидел женщину возле машины с проколотым колесом, она о чем-то настойчиво просила дальнобойщика, чей тягач был припаркован рядом. Он улыбнулся ей и вылез из кабины.
– Помощь нужна? – поинтересовался я.
– Нет, я сам все сделаю, – ответил дальнобойщик.
Не сомневаюсь, что колесо женщине поменяли. А у меня в голове родился сюжет, который и лег в основу повести «Громила».
В Бангоре, где я живу, аэропорт огибает оживленная Хаммонд-стрит. Я совершаю ежедневные пешие прогулки длиной в три-четыре мили и, если нахожусь в городе, часто хожу в ту сторону. Примерно на середине Хаммонд-стрит, возле забора, огораживающего аэропорт, есть засыпанная гравием площадка с ларьками для придорожной торговли. Моего любимого торговца местные называют Гольфистом, и он всегда появляется весной. Когда наступает весна и приходит тепло, Гольфист отправляется на муниципальную площадку для игры в гольф и подбирает там сотни брошенных мячей, перезимовавших под снегом. Никуда не годные он выбрасывает, а остальные продает на той самой торговой площадке. Ветровое стекло его машины украшают висящие в ряд мячики, отчего она выглядит очень забавно. Как-то я наблюдал за ним, и у меня родилась идея сюжета, которую я воплотил в повести «На выгодных условиях». Действие, разумеется, происходит в Дерри, где орудовал покойный и недоброй памяти Танцующий Клоун Пеннивайз, поскольку под названием Дерри я описываю именно Бангор.
Идея последней повести этой книги пришла мне в голову после прочтения статьи о печально известном Деннисе Рейдере, который связывал, пытал и убивал своих жертв. За шестнадцать лет он убил восемь женщин и двух детей. Несколько раз он отправлял почтой в полицию удостоверения личности убитых. Паула Рейдер была замужем за этим монстром целых тридцать четыре года, и жители Уичиты, где действовал маньяк, отказывались верить, что она ничего не знала. А я ей верю и написал повесть, где постарался представить, как могут развиваться события, если жене случайно становится известно о жутком «хобби» своего мужа. И еще мне хотелось показать, что невозможно узнать до конца даже тех, кого мы любим больше всего на свете.
Ну да ладно. Думаю, мы провели в царстве Тьмы достаточно времени. А за его пределами нас ждет целый мир. Возьми меня за руку, Постоянный Читатель, и я с радостью выведу тебя обратно. Туда, где светит солнце. Я и сам с удовольствием вернусь туда, потому что считаю большинство людей хорошими. И знаю, что отношусь к ним сам.
А вот в тебе  я до конца не уверен.

Бангор, штат Мэн 
23 декабря 2009 года